НЕЙРОНАЛЬНАЯ АССИМИЛЯЦИЯ: 14%

Она превращалась в марионетку. Прямо на моих глазах. Моя железная Лиза, которая грозилась вскрыть мне череп, сейчас лежала беспомощная, с торчащим из шеи чёрным жалом. И помочь ей могла только одна вещь — холодная, расчётливая жестокость.

— Прости, милая, — прошептал я, чувствуя, как пересохло в горле. — Это будет больно. Чертовски больно.

Я потянулся к столу. К счастью, после моего прошлого обморока там всё ещё лежал вскрытый стерильный пакет со скальпелем. Пальцы правой руки дрожали, но схватили рукоятку крепко, намертво. Лезвие номер двадцать два — классика для широких разрезов. На первый взгляд, резать человеку шею без наркоза, на грязном полу лаборатории — это преступление. Но когда альтернатива — ходячий мертвец с личиком Лизы, медицинская этика идёт лесом. И даже не просит направления.

Левая рука. Мой персональный зажим. Моя аномальная кувалда. Она не дрожала. Она вообще не имела нервных окончаний в человеческом понимании. Идеальный инструмент для того, чтобы перекрыть кровоток выше раны. Я подполз вплотную, упёрся бесчувственным коленом в её плечо (хоть какая‑то польза от паралича) и приподнял левую руку. Чёрные, обсидиановые пальцы сжались на её шее чуть выше того места, где пульсировала зараза. Пальцы как тиски. Мёртвая хватка. Буквально.

Лиза захрипела, её глаза распахнулись. Мутные, затуманенные болью и вторжением. Она посмотрела на меня, не понимая, что происходит. А я не мог объяснять. Время шло.

— Дыши, Лиза, дыши! — рявкнул я, и скальпель вошёл в плоть.

Разрез. Точный, хирургический, но глубокий. Кожа разошлась, обнажая беловатую фасцию и брызги крови, которая немедленно начала наполнять рану. Но левая рука держала магистраль, и фонтана не вышло — только бурлящий ручеёк. Я работал одной правой, постоянно вытирая кровь о свой же халат, чтобы видеть поле. Ужасно. Антисанитария. Виктор Петрович отдал бы полжизни, чтобы никогда этого не видеть.

Система пестрила красными предупреждениями:

КРОВОПОТЕРЯ: 180 МЛ

ТРАХЕЯ ДЕФОРМИРОВАНА ОТЕКОМ

НЕОБХОДИМА ТРАХЕОСТОМИЯ

Отёк нарастал. Инфекция распухала прямо в сосудах, передавливая трахею. Она задохнётся раньше, чем истечёт кровью. Вот тебе и бонусные условия!

Скальпель снова в деле. Я резал ниже, по срединной линии шеи, раздвигая мышцы, как слои мокрого шёлка. Грудинно‑щитовидная мышца. Грудинно‑ключично‑сосцевидная. Кровь везде. Я шептал проклятья сквозь зубы, материл Морозова, эту лабораторию, себя и всю чёртову несправедливость мира. Лиза хрипела, её руки слабо царапали пол, но левая рука держала её шею намертво, не давая ни вздохнуть, ни дёрнуться.

Трахея. Вот она, кольчатая трубка, чуть ли не лопающаяся от давления. Я перехватил скальпель, делая вертикальный разрез между кольцами. Воздух со свистом ворвался в лёгкие. Но надолго ли? Нужна трубка. Трахеостомическая. В лаборатории? Ха! Тут даже пипетки не все на месте.

Мой взгляд зацепился за стойку с пробирками. Металлическая, титановая, толщиной с мизинец. Стеклянную вставлю — раздавит, а титан выдержит. Я выхватил пробирку из штатива, одним движением обломил дно о край стола (острые края, привет, эмфизема) и, слегка расширив разрез скальпелем, вбил обломок в трахею Лизы. Грубо. Жестоко. По‑средневековому. Но она задышала. Жадно, со свистом, хрипя, но задышала.

Система:

ТРАХЕОСТОМА УСПЕШНО НАЛОЖЕНА

ВРЕМЯ ДО ФАТАЛЬНОГО КРОВОТЕЧЕНИЯ: 00:00:32

ПРОРАСТАНИЕ НИТЕЙ: 47%

Полминуты. Нити уже тянулись к её мозгу, чёрные, пульсирующие корни, оплетающие сосуды. Нужно вытаскивать эту заразу. И сейчас же.

— Лиза, — я склонился над ней, заглядывая в её расфокусированные глаза. — Лиза, слышишь меня? Я вытаскиваю эту дрянь. Держись.

Она что‑то просипела сквозь импровизированную трубку. Похоже на «Убью». Отлично. Значит, в сознании.

Я переложил скальпель в зубы, как пиратский кинжал. Правой рукой взял с стола длинный анатомический пинцет. А левую, свою мёртвую, холодную руку, чуть ослабил на артерии, сдвигая давление вниз, чтобы создать подобие турникета и одновременно обнажить место входа шипа.

Антиасептического пакета нет. Стерильности нет. Только я, мои руки и проклятая анатомия.

Я зацепил края раны пинцетом, разводя их в стороны. Кровь хлынула активнее, но левая рука тут же отреагировала, усиливая давление. Система перед глазами рисовала подсвеченную зелёным схему: где проходит шип, где его корни‑нити впились в стенку сосуда. Выдернуть — значит порвать артерию изнутри. Нужно выкручивать. Как клеща. Медленно, аккуратно, попутно подрезая нити скальпелем.

Я выплюнул скальпель в правую руку. Лезвие скользнуло в узкую рану, нащупывая чёрные корни. Воскликнуть от отвращения — не хватит дыхания. Я подцепил первую нить. Она была твёрдой, как проволока, и влажной. Резко дёрнул. Нить лопнула с тихим щелчком, а Лиза дёрнулась всем телом. Её рука, живая, горячая, вцепилась мне в запястье правой руки. Больно. До хруста. Но я продолжал.

Вторая нить. Третья. Я выпалывал эту заразу, как сорняк с корнями, матерясь сквозь стиснутые челюсти так, что позавидовал бы сапожник. Пот заливал глаза, кровь пропитала мой халат насквозь, мы были похожи на двух участников ритуального жертвоприношения, перессорившихся над алтарём.

— Почти… — выдохнул я, подцепляя последний, самый глубокий корень, который уже почти достиг внутренней сонной артерии. — Ещё секунду…

Пинцет сомкнулся на самом основании шипа. Тянул осторожно, как сапёр — провод из бомбы. Шип поддался. Выскользнул с противным, влажным чавканьем, таща за собой обрубки мёртвых нитей.

Я вытащил его.

И в этот момент левая рука, моя каменная затычка, сорвалась. Кровь ударила фонтаном. Алая, яркая, под давлением. Но я был готов. Скальпель полетел в сторону, правая рука с пинцетом — тоже. Я просто припечатал обе ладони к ране на её шее. Правую, живую, поверх левой, мёртвой. Сжал что было сил.

Держи, Ким. Держи эту жизнь в руках. Буквально.

Система радостно пискнула:

КРОВОТЕЧЕНИЕ ПРИОСТАНОВЛЕНО

НОСИТЕЛЬ СТАБИЛИЗИРОВАН

ШИП ИЗВЛЕЧЁН

Лиза закашлялась, выплёвывая сгустки крови через импровизированную трахеостому. Её глаза, мутные и безумные, постепенно обретали осмысленность. Она смотрела на меня — на моё окровавленное лицо, на руки, сжимающие её горло, на грязный пол под нами.

— С‑саша… — просипела она еле слышно, голос дрожал, но в нём уже прорезалась та самая, знакомая стальная нотка.

— Молчи, — прохрипел я в ответ, чувствуя, как руки сводит судорогой от напряжения. — Просто дыши. Чёрт с тобой, дыши.

Она закрыла глаза, но её пальцы на моём запястье разжались не до конца. Она держалась за меня. Как за якорь в шторме. И я стоял на коленях в луже крови, парализованный ниже пояса, с окровавленными руками, и чувствовал себя… живым. Ужасно, больно, но живым.

Мы просидели так минут десять. Я физически ощущал, как под моими ладонями затихает пульс, как края раны начинают склеиваться, как дыхание Лизы становится ровнее. Наконец, я слегка ослабил хватку. Крови не было. Только багровый синяк на её шее и глубокий порез, который, к моему изумлению, не кровил. Будто ткань вокруг него омертвела и запечатала сосуды.

Я убрал руки. Левая рука вернулась