И от этой простой фразы я расплакалась снова.

--

Глава 22

Мирон

Я не хотел, чтобы дети что-то почувствовали раньше времени. Но дети — это не люди, которых можно бесконечно держать под стеклянным колпаком и верить, что они ничего не замечают. Особенно мои. Особенно рыжие. Особенно когда в доме неделями натянута такая струна, что о нее уже можно резать воздух.

Лика начала первой.

— Пап, а почему мама Полина иногда плачет в ванной? — спросила она за ужином так буднично, будто интересовалась, когда мы снова поедем в зоопарк.

Я чуть не подавился.

Полина тоже замерла с ложкой в руке. Ника сразу напряглась, уловив сбой в нашем дыхании.

— Кто тебе сказал, что она плачет? — спросил я максимально спокойно.

— Я слышала, — пожала плечами Лика. — И Ника тоже.

Ника молча кивнула.

— Это потому что я… иногда грущу, — сказала Полина сама. Голос у нее был мягкий, но я чувствовал, как она собрана внутри, как боец перед взрывом. — Взрослые тоже иногда плачут.

— Ты болеешь? — тут же спросила Ника.

Полина на секунду закрыла глаза, а потом ответила:

— Нет. Уже нет.

Я понял, что больше тянуть нельзя. Не с официальной правдой, конечно. Но хотя бы с частью.

После ужина, когда мы остались в гостиной, я посадил девочек рядом с собой. Полина села напротив, на ковер, чтобы быть с ними на одном уровне. Они сразу подползли ближе к ней. Как будто заранее знали, что сейчас будет что-то важное.

— Лапы, — начал я, — нам с вами нужно кое-что обсудить.

— Мы ничего не ломали, — тут же насторожилась Лика.

— И не дрались, — добавила Ника.

— На этот раз не в этом дело. — Я вздохнул. — Вы давно зовете Полину мамой. И… это не ошибка.

Обе девочки уставились на меня одинаково широко раскрытыми глазами.

— В смысле? — спросила Лика.

— В прямом, — сказал я. — Полина… действительно очень-очень близкий вам человек.

Я видел, как напряглась Полина. Видел, что ей хочется или вмешаться, или закрыть рот мне, или разрыдаться. Но она молчала, давая мне вести.

— Ближе, чем просто няня? — уточнила Ника.

— Да.

— И ближе, чем просто папина женщина? — выдала Лика так спокойно, что я внутренне закашлялся.

Полина вспыхнула до корней волос.

— Кто вам сказал такую формулировку? — спросила она.

— Мы сами догадались, — важно ответила Лика.

— У папы на тебя лицо другое, — пояснила Ника.

Вот после этого мне реально захотелось выйти и покурить. Хотя я не курю.

Полина смотрела на них и будто не знала, смеяться ей или плакать.

— Значит, ты правда мама? — спросила Лика уже совсем тихо.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают часы в столовой.

Полина протянула руки. Обе девочки мгновенно оказались у нее на коленях, как будто ждали только этого движения.

— Да, — сказала она. — Правда.

Лика первая уткнулась ей в шею. Ника молчала, но вцепилась в нее мертвой хваткой.

Я сидел напротив и не мешал. Не лез. Не говорил. Только смотрел на трех рыжих женщин в моей гостиной и понимал, что некоторые вещи детям вообще не нужно долго объяснять. Они чувствуют их раньше, чем взрослые успевают подобрать формулировки.

— А где ты была раньше? — спросила Ника, не поднимая головы.

Полина вздрогнула. Я уже хотел вмешаться, но она сама справилась.

— Очень далеко, — ответила она тихо. — И я не знала, что вы у меня есть. Но если бы знала — я бы вас искала.

— А теперь не уйдешь? — спросила Лика.

Вот это был настоящий вопрос.

Не про биологию. Не про документы. Не про правду взрослых. Про страх потери.

Полина подняла на меня взгляд. И я увидел в нем все, что не произносится вслух.

— Не уйду, — сказала она.

Обе девочки, как по команде, заплакали. Не от ужаса. От облегчения.

И тогда я впервые с момента их рождения почувствовал, что, возможно, наш дом наконец стал целым.

--

Глава 23

Полина

После того вечера девочки стали другими. Не в плохом смысле — наоборот. Будто что-то встало на свое место, и теперь им не нужно было проверять меня взглядом, руками, вопросами и бесконечными объятиями. Они и так держались рядом, но исчезла тревога. Появилась уверенность. Лика начала капризничать свободнее — как ребенок, который знает, что его все равно любят. Ника позволила себе чаще молчать, не высматривая опасность в каждом взрослом жесте. И я впервые поняла, как сильно им обеим нужен был не просто ответ, а подтверждение, что я не исчезну.

Мне самой стало легче. Не сразу. Но легче.

Потому что врать детям оказалось страшнее, чем говорить осторожную правду.

А еще после этого разговора что-то окончательно сдвинулось между мной и Мироном. Мы перестали ходить по кругу вокруг одной и той же боли. Нет, мы не стали легкой счастливой парой, которая мило пьет кофе и не ругается. Наоборот. Мы по-прежнему спорили. Он давил, я упиралась. Он контролировал, я бесилась. Но появилась внутренняя связка, от которой уже невозможно отмахнуться. Общее. Глубокое. Не секс. Не химия. Не притяжение. Семья.

Именно поэтому, когда я узнала о том, что бывшая Мирона подала документы на восстановление контакта с детьми и параллельно дала кому-то интервью о «материнской драме», я не испугалась. Я разозлилась.

— Она не успокоится, — сказала я, бросив журнал на стол.

Мирон взял его в руки, мельком глянул на разворот с фото и тут же отложил, словно бумага могла испачкать ему пальцы.

— Не успокоится, — согласился он.

— И что ты собираешься делать?

— То, что должен был сделать давно.

— Это что-то очень кровавое?

Он усмехнулся одним углом рта.

— Для начала — законное.

— А потом?

— Посмотрим по ее поведению.

Я смотрела на него и понимала, что он не шутит. В Мироне всегда было что-то пугающее для окружающих. Не внешность, не голос, не привычка молчать. В нем была способность идти до конца. Без суеты. Без лишних эмоций. Просто не останавливаться, пока не добьется нужного. Именно это и делало его страшным врагом. И, наверное, именно поэтому рядом с ним мне впервые за много лет было не страшно жить.

В тот же день мы поехали в кафе. Мой бывший «Сладкий Север» уже почти перестал быть руиной. Новая вывеска еще не висела, в зале пахло краской и свежим деревом, а на втором этаже рабочие собирали мебель для детской зоны. Мирон вложился в ремонт больше, чем обещал. И сколько бы я ни