За плату. И все знают, что у полоумного старика Хеореста Холта была уйма бед, — может, потому он столько раз и уходил в лес повидать Ведьму. Может, туда он и направлялся прошлой ночью.

В тот же день Лифф готовится к вылазке. Взрослые все заняты амбаром, укрепляют его изнутри — крики голосов и ворчание хворой техники. Они, наверное, ждут, что она будет в пределах слышимости оклика — на случай, если понадобится что-нибудь принести или подержать или оказать какую другую мелкую помощь, что по силам её маленьким рукам. Но если они окликнут, а её не окажется, вряд ли они придадут этому большое значение. Она напрямую не говорит, что идёт к Йотте или какой другой девочке, но заводит об этом речь за обедом, так что это не совсем ложь — и всё же делает работу лжи. Затем, поев, она берёт плетёную сумку и складывает в неё всё, что, по её мнению, может понадобиться, чтобы отправиться на поиски деда. Потому что он там, среди деревьев, и она знает, что он её ждёт. Он у Ведьмы, и ему нужно, чтобы она его спасла. Или он хочет, чтобы она чему-то научилась. Или там для неё подарок. Она всё меняет мнение о том, что именно он имел в виду, когда прошлой ночью поднял к ней руку. Не могло же это быть просто прощанием.

И вот она берёт немного жёсткого плоского кукурузного хлеба и чуть-чуть сушёной колбасы. Наполняет бурдюк из одной из дождевых бочек, потому что стоячая вода будет хороша всю зиму, пока Гроза не отбушует и не начнут плодиться мухи. Берёт складной нож отца и батарейный фонарик. И, наконец, самое последнее — свою книгу. Это единственная её книга, и это та же самая книга, что и у большинства знакомых ей детей, — у тех, у кого нет одной лишь «Истории Приземления», такой скучной, что даже взрослые её почти не читают. Это книга историй, которую напечатали поколение назад для детей Приземления; та самая, что составила старая Эси Арбандир. Истории, привезённые с другого мира. Истории о волшебных вещах, каких не бывает; о лесных ведьмах и говорящих зверях. Если ей предстоит встретить Ведьму, если Ведьма вообще есть, то она будет к этому готова.

«Чудеса Земли» в коричневом переплёте — вот и вся сумма знаний, какие у неё есть о том, как обходиться с ведьмами. Она читала её трижды. Ведьмы всегда ненавидят людей, и всё же находчивые девочки могут снискать их скупое уважение. Ведьмы всегда очень умны и одновременно очень глупы, каждая — совершенно определённым образом. Они вечно обманывают людей, но их всегда можно обмануть. Они обнесены правилами, которые не касаются обычных людей, но которые сами они нарушить не могут, и, если знаешь эти правила, можешь приказать им сделать, что тебе угодно, а заодно и по своей прихоти пользоваться их великими силами. Так оно и бывает в историях, хотя иногда для той штуки, о которой рассказ, используют и другие слова, кроме «ведьма», — например, джинн, или демон, или искусственный интеллект.

Йотта сказала, что ведьма выглядела как бледная, странная женщина, но Лифф знает, что это ничего не значит. Ведьмы на то и хитры.

И вот, пока взрослые все заняты, она отправляется в лес со своей сумкой и книгой и ищет то место, где, по словам Йотты, была тропа, ведущая к пещере Ведьмы.

Раньше она никогда не замечала там тропы, но она именно там, где сказала Йотта. Просто извилистая дорожка, протоптанная ногами между деревьями. Немногими ногами, нечасто. И, хотя оскудевшей экосистеме Имира почти нечем скрывать такие вещи, ливни Послегрозья должны были стереть её начисто, смыв с этих склонов всё, у чего нет доброго пучка корней, чтобы удержаться на месте. Когда-то ни у чего не было корней, и эти склоны были непрерывным полем боя между эрозией и тем, что её учителя называют базальной системой, — тем, что было здесь до прихода людей. И оно всё ещё здесь и делает возможным, чтобы люди, деревья, свиньи, рис, сомы, мухи и ещё около дюжины видов жили на Имире.

Деревья прижились неплохо — при определённом значении слова «неплохо». Имир им, в сущности, не подходит. Будь у них голос, они бы жаловались, что лето слишком жаркое, зима слишком холодная, а промежуточные сезоны слишком мокрые и изрезаны молниями. И всё же, не имея соперников, они расползлись, устлав эти холмы, — редко посаженная плантация хвойных, теперь сама себя воспроизводящая, расходясь от первоначального участка во всех направлениях, куда люди её пускают. Семена летят по ветру из раскрывшихся шишек, когда приходит Послегрозье, новые всходы укореняются в любом клочке земли, что их примет, — отсюда до горизонта и дальше.

Говорят, эти деревья первым посадил её дед. Во всяком случае, так говорит её семья, а старый Хеорест Холт вообще своего рода громоотвод для всяких «впервые». Она гадает, что он думает теперь, глядя, как та первая работа так жадно расползлась по всему миру. Не жадно, а отчаянно — как измученный жаждой человек в поисках воды. Все деревья выглядят полумёртвыми по сравнению с картинками в её книге, но так и выглядят деревья — земные деревья на Имире. Нижние ветви оголены, а кора отслаивается от сучьев, будто обнажённые кости. Под ногами ковёр хвои, кишащий червями и жуками, что переваривают его весь и превращают в лучшую почву, которую следующие дожди попытаются смыть.

В лес ей ходить нельзя. В историях там водятся звери, что охотятся на девочек, которые именно так и поступают, и иногда они говорят, а иногда просто пожирают. На Имире тут и там бродит вольная община беглых свиней, что кое-как кормятся сосновыми шишками, но и только. А вот кто там может быть — так это Секкеры. Лифф воображает измождённых, изголодавшихся мужчин и женщин, что явились с ножами и жаждой мести творить зло добрым людям Приземления. Угроза, о которой все говорят, но которую никто не видел. Потому что они похожи на нас, думает она. Потому что они уже здесь, притворяются, будто с дальних ферм, притворяются, будто они — это мы. Но это говорит дядя Молдер, когда наберётся саке. Лифф в это не очень-то верит. К тому же, если она — в одной из тех историй, то она — та самая находчивая девочка, что перехитрит говорящих зверей и произведёт впечатление на Ведьму и, может, спасёт деда из беды, в которую он попал, и приведёт его домой.