обыденном уровне поддержания жизни людей, поскольку они веками управляли планетой. Таким образом, некоторые ясофты, которым была предложена амнистия за сотрудничество, тайно управляли частями новой, медленно формирующейся администрации Земли при Коалиции, точно так же, как это было при кваксах.

А тем временем дети голодали.

Хама слабо протестовал против своего нового назначения. Он чувствовал, что его сила заключается в философии, в абстракции. Он жаждал присоединиться к дебатам, проходящим на крупных конституционных конвенциях по всей планете, поскольку человечество, недавно освобожденное от кваксов, искало новый способ управления собой.

Но его апелляция против назначения была отклонена. Просто сейчас нужно было сделать слишком многое, разгрести слишком большой беспорядок, и слишком мало способных и заслуживающих доверия людей могли это сделать.

Наблюдая за шумом толпы вокруг вышедших из строя раздатчиков еды, Хама почувствовал глубокую решимость все исправить, чтобы подобная ситуация больше не повторилась. И все же, к своему стыду, он с нетерпением ждал возможности сбежать от всех этих сложностей на прохладные просторы системы Юпитера.

Именно в то время, когда он пребывал в таком неуверенном настроении, его разыскал фараон. Асгард привела ее к опушке леса. Там, не обращая внимания на Каллисто, она присела на корточки и начала выдергивать из земли пучки травы и запихивать их в рот.

Каллисто с сомнением наблюдала за происходящим. — Что же мне делать?

Асгард пожала плечами. — Поешь.

Каллисто неохотно поднялась на колени. Ей было трудно сохранять равновесие, опираясь на обрубленную руку. Левой рукой она вытащила из пыли несколько травинок. Она запихнула их в рот и принялась жевать. Они были влажными, безвкусными и скользкими. Она обнаружила, что травинки не соединены с корнями. Скорее, они, казалось, сливались с пылью, с тамошними трубчатыми сооружениями.

Люди бродили в тени леса, выкапывая траву голыми руками, запихивая в рты остатки еды.

— Меня зовут, — сказала она, — Каллисто.

Асгард хмыкнула. — Имя, о котором ты мечтаешь.

— Я вспомнила это.

— Нет, тебе приснилось.

— Что это за место?

— Это не место.

— Как оно называется?

— У него нет названия. — Асгард подняла травинку. — Что это за цвет?

— Зеленый? — тут же спросила Каллисто. Но это была неправда. Это был не зеленый. Тогда какого цвета? Она поняла, что не может сказать.

Асгард рассмеялась и сунула травинку в рот.

Каллисто посмотрела на берег. — Что случилось с фараоном?

Асгард пожала плечами. — Возможно, он уже мертв. Его унесло морем.

— Почему он не поднимается сюда, где безопасно?

— Потому что он слаб. Слаб и безумен.

— Он спас меня от моря.

— Он помогает всем новорожденным.

— Почему?

— Откуда мне знать? Но это бесполезно. Океан поднимается и опускается. С каждым разом он становится все ближе, поднимается все выше по берегу. Скоро он достигнет самого леса.

— Нам придется уйти в лес.

— Попробуй это сделать, и Ночь убьет тебя.

Ночь? Каллисто вгляделась в темноту леса и вздрогнула.

Асгард посмотрела на Каллисто с любопытством, без сочувствия. — Ты действительно новорожденная, не так ли? — Она погрузила руку в пыль и встряхивала ее, пока на ладони не осталось несколько крупинок. Знаешь, что первым делом сказал мне фараон? — "Ничто не реально".

— Да.

— Даже пыль. Потому что каждое зернышко — это целый мир. — Она подняла глаза на Каллисто, прикидывая.

Каллисто смотрела на сверкающие крупинки, удивляясь, сбитая с толку, испуганная. Слишком много странного.

Я хочу домой, — в отчаянии подумала она. — Но где и что такое дом? В кабинет Хамы вошли две женщины: одна невысокая, приземистая, с лицом, похожим на жесткую маску, и другая, по-видимому, помоложе, повыше, стройная. Обе они были одеты в простые, довольно потертые одежды времен оккупации — как и он — и их головы были выбриты наголо.

Пожилая женщина твердо встретила его взгляд. — Меня зовут Джимо Кана. Это моя дочь. Ее зовут Сарфи.

Хама взглянул на них с легким любопытством. Дочь, Сарфи, отвела глаза. Она выглядела очень молодо, у нее было худое лицо и желтоватая кожа.

Это была обычная встреча. Джимо Кана, предположительно, была представителем группы граждан, обеспокоенных подробностями показаний, которые будут заслушаны на предварительных слушаниях Комиссии по установлению исторической правды. Архаичные слова "семья" — "дочь", "мать" — все еще были незнакомы Хаме, но они становились все более распространенными по мере того, как эпоха групп кваксов стиралась из памяти.

Он поприветствовал их своим стандартным вступительным словом. — Меня зовут Хама Друз. Я являюсь советником Временной коалиции и, в частности, Комиссии по установлению исторической правды. Я выслушаю все, что вы пожелаете мне сказать, и помогу вам, чем смогу, но вы должны понимать, что моя роль здесь не формальная, и…

— Вы устали, — сказала Джимо Кана.

— Что?

Она шагнула вперед и изучающе посмотрела на него, ее прямой взгляд приводил в замешательство. — Это сложнее, чем вы думали, не так ли? Руководить офисом, городом — миром. Особенно если учесть, что вы должны работать с помощью убеждения, согласия. — Она прошлась по комнате, провела пальцем по табличкам с данными, прикрепленным к стенам, и остановилась перед окном, глядя на сверкающие крыши агломерации, мутные сине-зеленые каналы. Хаме был виден корабль-сплайн, плывущий по небу, — сморщенная луна. Она сказала: — Это было достаточно сложно в эпоху кваксов, чей авторитет, подкрепленный боевыми кораблями-сплайнами, был неоспорим.

— И, — спросил Хама, — откуда вы это знаете?

— Раньше это был один из моих офисов.

Хама немедленно потянулся к своему рабочему столу.

— Пожалуйста. — Девушка, Сарфи, потянулась к нему, но потом, похоже, передумала. — Не зовите свою охрану. Выслушайте нас.

Он встал. — Вы ясофт. Не так ли, Джимо Кана?

— О, еще даже хуже, — пробормотала Джимо. — Я фараон… Знаете, я скучала по этому зрелищу. Кваксы знали, что