— Тихо в зале суда, — рявкнул судья, осадив её тяжелым взглядом. Он поднялся и сам спустился к коляске. — Анна Михайловна, вы меня слышите?

Бабушка медленно, но отчетливо кивнула. Её левые пальцы крепко сжали протянутую руку медсестры.

— Вы давали согласие своей старшей дочери на продажу родового дома? — тихо спросил судья.

Бабушка с трудом, превозмогая сопротивление мышц, покачала головой. Из её груди вырвался глухой, свистящий, но абсолютно понятный звук:

— Нет... Лиз-за... Дом.

Она посмотрела на меня, и в этом единственном слове было всё: дед Егор, наше море, наши разбитые колени на пирсе и вся жизнь, которую Зина пыталась продать с молотка.

Судья долго изучал документы, предоставленные врачом, затем вернулся на свое место. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как бьется крыльями о стекло случайная муха.

— Суд постановил, — раздался гулкий голос судьи. — На основании вновь открывшихся медицинских обстоятельств и явного волеизъявления собственника, в удовлетворении иска Зинаиды Петровны о расторжении инвестиционного договора и продаже имущества — отказать. Органам опеки предписано провести пересмотр статуса опекуна в связи с возможным нарушением интересов подопечной. Дело закрыто.

Сзади раздался дружный, победный выдох бабы Нины и старушек. Зина, бледная, с трясущимися губами, даже не взглянула на адвоката. Она схватила сумочку и быстрым, почти бегущим шагом направилась к выходу, ни разу не обернувшись. Её юрист семенил следом, на ходу застегивая портфель. Они проиграли. Окончательно.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Напряжение последних месяцев выходило наружу, и горячие слезы сами собой покатились по щекам, капая на рукава дедовского свитера. Каштановые пряди окончательно выбились из прически, закрывая лицо.

Арсений опустился на стул рядом со мной, мягко притянул меня к себе за плечи и уткнул лицом в свое плечо, пахнущее хорошим парфюмом и текстилем.

— Всё, Соболева, — тихо, с какой-то непривычной, глубокой нежностью произнес он прямо мне в ухо. — Отыграли. Отель наш. Никто его больше не тронет.

— Наш... — прошептала я сквозь слезы, крепче хватаясь за лацканы его пиджака.

Когда мы вернулись в «Морскую сказку», солнце уже стояло в зените, заливая холл ярким янтарным светом. За окном привычно и громко орали чайки, но этот крик больше не казался мне угрожающим. Это был голос моего дома.

Я подошла к стойке регистрации, где на полке рядом со старым дедовским компасом лежала та самая пожелтевшая фотография. Взяла её в руки, бережно провела пальцем по стеклу, заменяющему рамку. На снимке дед Егор по-прежнему хитро улыбался, глядя в будущее.

— Мы справились, дед, — негромко сказала я в пустой холл. — Мы удержали твой характер.

Арсений подошел сзади, остановился в шаге от меня, засунув руки в карманы брюк. Он смотрел не на фотографию, а на меня — спокойно, собственнически и очень тепло.

— Ну что, партнер, — нарушил он тишину. — Завтра приезжает бригада строителей. У нас впереди тридцать номеров, замена кровли и куча работы. Готова?

Я повернулась к нему, положила фотографию на место и впервые за долгое время улыбнулась абсолютно открыто.

— С тобой, Панкратов? Всегда готова. Пошли пить чай.

Глава 15

Питер встретил меня привычным свинцовым небом и бесконечными пробками на Невском. Но всю неделю, пока я мотался между юридическими конторами, закрывая старые контракты, и жестко разговаривал с отцом, подписывая документы о выходе из семейного холдинга, меня не покидало ощущение... клаустрофобии. Город, в котором я прожил тридцать лет, вдруг стал казаться мне тесной, душной клеткой. На парковках пахло бензином и гарью, а в ушах стоял непрекращающийся гул, от которого теперь раскалывалась голова.

Я забирал свои активы. Всё, что смог вытащить без потерь, чтобы полностью перевести на счета «Морской сказки». Но Соболевой я об этом не сказал. Хотел привезти готовые бумаги.

Когда на седьмой день моя машина наконец преодолела затяжной подъем и выскочила к побережью, небо над морем уже потемнело до цвета спелой сливы. Начинался серьезный шторм.

Я затормозил у крыльца отеля в самый пик грозы. Ветер выл в кронах старых кипарисов, швыряя в лобовое стекло горсти рваных листьев и соленые брызги. Выскочив из машины, я взбежал на крыльцо и толкнул тяжелую дубовую дверь холла.

Лиза стояла у окна. При звуке шагов она резко обернулась. Густые каштановые волосы были растрепаны, в глазах — дикая, смесь напряжения и растерянности. За эту неделю она, кажется, еще сильнее похудела.

— Панкратов... — её голос едва пробился сквозь грохот грома за окном. — Ты... приехал.

— Я же сказал, что вернусь через неделю, Соболева, — я сбросил на пол промокшую куртку и шагнул к ней. — Питерские девелоперы слов на ветер не бросают.

Она не стала жеманиться или задавать глупых вопросов. Лиза просто сделала три быстрых шага и буквально впечаталась в мою грудь, намертво обхватив руками за шею. Я сжал её в ответ, зарываясь лицом в её волосы, пахнущие лавандой и штормом, чувствуя, как внутри наконец затихает та дурная, выматывающая тревога, что мучила меня в столице. Я был дома.

— Я думала, ты передумал, — глухо пробормотала она мне в ключицу. — Что посмотрел на наши развалины, вернулся в свой цивилизованный мир и...

— Мой мир теперь здесь, — я отстранился, аккуратно беря её лицо в ладони и заставляя посмотреть мне в глаза. — Я закрыл все дела в Питере. Насовсем. Так что теперь тебе придется терпеть меня очень долго.

В этот момент снаружи раздался страшный, скрежещущий удар — это штормовая волна с силой швырнула что-то тяжелое на пирс. Мы оба синхронно повернулись к окну.

— Черт! — Лиза прильнула к стеклу. — Там лодку дяди Миши сорвало с причального кольца! Её бьет прямо об опорные сваи пирса, она разнесет нам весь настил!

— Сиди здесь! — рявкнул я, но Соболева уже хватала с вешалки дождевик.

На пирсе был настоящий ад. Ветер буквально сбивал с ног, море выло и выплескивало тонны ледяной, соленой пены прямо на деревянные доски. Тяжелую дубовую лодку швыряло из стороны в сторону, как щепку, и при каждом ударе о новые опоры пирса раздавался зловещий треск.

Я побежал по скользким доскам, перехватывая мокрый, тяжелый канат, который змеей извивался в воде.

— Наваливай, Соболева! Держи нос! — крикнул я, пытаясь намотать веревку на чугунный кнехт.

Лиза, с насквозь мокрыми каштановыми прядями, липнущими к лицу, упрямо ухватилась за борт, удерживая лодку от очередного тарана. Мы работали на пределе сил, заглушаемые ревом стихии.

И тут пирс накрыло очередной девятиметровой волной.

Меня просто смыло.