в сумочку, что напомнила мне мою старую куклу с огромными глазами и длинной пластмассовой шеей, вставленной в пластмассовое туловище. Если взять ее в руки, она принималась непрестанно кивать – совсем как мама. Да, доктор Ланкастер. Нет, доктор Ланкастер. Совершенно верно, доктор Ланкастер.

– С сегодняшнего дня, – он постучал ручкой по листу бумаги, – приводите ее сюда раз в месяц, чтобы я мог проверить, всё ли чики… нормально ли протекает процесс и все ли идет по плану.

«Протекает процесс», «идет по плану»? Обо мне говорили как о каком-то эксперименте.

Мама опять закивала – ну еще бы! – и опять зашмыгала носом.

– Честное слово, если кто-нибудь узнает, я умру от стыда…

Когда мы вышли на улицу мимо прямой, как палка, Тины, клацающей на пишущей машинке, и вернулись на автобусную остановку, мама пошла впереди, делая вид, что мы не знакомы. Мне тоже пришлось изображать, что я сама по себе. Хотя больше всего мне хотелось, чтобы все было как раньше и мама не презирала меня, мы отдалялись друг от друга все больше и больше. К тому времени, когда мы подошли к автобусной остановке и сели на разные концы скамьи, казалось, что мы каждая со своей стороны возводим разделяющую нас стену. Мать укладывала ряд кирпичей и отворачивалась, я укладывала свой ряд и тоже отворачивалась. Потом еще ряд и еще. Она не смотрела на меня, а я – на нее. Мать не разговаривала со мной, я тоже не пыталась заговорить.

Когда мы вернулись домой, мать первым делом подошла к телефону, позвонила в школу и серым, стальным голосом сообщила, что я сильно больна и не буду долгое время посещать уроки. Послушав немного, она огрызнулась:

– У меня есть справка от врача. Это все, что вам необходимо знать.

Новая пауза.

– Если так нужно, принесу на следующей неделе.

Повесив трубку, она заварила чашку чая, унесла ее в спальню и закрыла за собой дверь.

Остаток вечера я просидела в своей комнате, не решаясь постучать в дверь матери, чересчур злясь, чтобы спросить ее, что происходит, и слишком стыдясь, чтобы поинтересоваться, как получилось, что внутри меня теперь зреет ребенок.

Я все ждала и ждала, сама не зная чего.

Кирпичная стена между нами становилась все выше и выше.

На часах было шесть, а мама все не выходила из спальни. Я подошла к ее двери и позвала: «Ма-ам?» Но у меня получилось не так, как я задумала. Вместо робкого, примирительного и просительного возглас получился злым и отрывистым, даже где-то чокнутым – «мам!».

Несколько секунд она не отвечала. Потом хрипло проговорила: «Я не знаю, кем тебя теперь считать». Голос матери набрал силы и резкости и полоснул, как острые ножницы шелк: «Видеть тебя не могу».

Господи! Как я ненавидела эту мерзкую лягушку… И доктора Ланкастера. И Тину с ее ухмылками и перчатками на руках.

Даже маму.

Мне казалось, что я никого не смогу ненавидеть сильнее.

Я сильно ошибалась.

Мэрилин

1961 год

Мэрилин резко обернулась в сторону, откуда раздался вой.

Выла девушка с пегими волосами, Нора-Сара Тейлор. Ее левая рука была зажата под крышкой гладильного пресса, из-под которой валил пар. Звериный крик почти заглушал злобное шипение машины.

Сестра Чэпмен яростно подскочила, рывком открыла крышку и крикнула: «Глупая чертова шмара!»

Мэрилин увидела пурпурно-красную руку Норы даже издалека – и помимо воли сцепила собственные руки. Остальные девушки повторили жест, как куклы в хороводе.

Вопли Норы рикошетили от плачущих стен. Сестра Чэпмен схватила Нору-Сару Тейлор за кисть, подтащила к корыту, оттолкнула зазевавшуюся девушку, открыла кран и сунула обожженную руку под струю воды, не обращая внимания на вопли, всхлипы и сопротивление Норы. На фоне шума воды сестра обернулась и крикнула: «Вам кто-то разрешил прекратить работу?»

Мэрилин опустила голову, уставившись на серую воду в баке, опуская и поднимая мешалку – вниз-вверх, вниз-вверх. Что это было? Она слегка повернула голову и увидела, что сестра Чэпмен закрыла кран и потащила Нору наверх по ступеням, по-прежнему цепко держа ее за кисть.

Мэрилин согнулась пополам над баком, ее вырвало. Она посмотрела вниз – вода, мыло, простыни, серые комья рагу…

Накатил новый позыв к рвоте, но тут кто-то оттолкнул ее в сторону. Мэрилин замерла, боясь открыть рот и что-то сказать. Глория Брауни опустошила ее бак, вытащила простыни, сполоснула их в корыте и сунула обратно, попутно пробормотав: «Что я тебе говорила?»

К тому времени, когда сестра Чэпмен вернулась и взяла свою книгу и палку, Мэрилин уже пропускала одну из простыней через каландр. Смысл сказанного Глорией Брауни дошел до нее только тогда, когда она вытаскивала из корзины новую порцию грязного белья.

Но ведь это абсурд! Сестра Чэпмен подняла крышку пресса, а не опустила ее. А потом сунула руку Норы под холодную воду и увела ее, чтобы оказать первую помощь.

Мэрилин вертела мешалкой в баке, оттирая пятна с простыней.

Да. Логично.

Она сполоснула белье в корыте.

Да, сестра Чэпмен спасла бедную Нору.

Заправила простыни в каландр.

А сейчас о Норе кто-то заботится и лечит ее пурпурно-красную руку.

По ступеням наверх, к бельевой веревке.

Да, Нора в безопасности.

Назад в прачечную. Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить.

Нет никаких причин считать, что сестра Чэпмен нарочно опустила пресс на руку Норы.

Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить.

Но лучше помалкивать.

Круть-верть, сполоснуть, отжать, повесить.

Шмарам не разрешается болтать.

* * *

Стрелки лживых часов с каждой минутой двигались все медленнее, каждая окровавленная простыня весила больше предыдущей, каждый поворот мешалки давался все тяжелее. Сестру Чэпмен сменила сестра Уильямс. Она расхаживала взад-вперед по прачечной, кривя лицо, словно демонстрируя, какую степень отвращения вызывала у нее каждая из девушек по отдельности. Сестра Уильямс постукивала палкой по полу точно так же, как это делала сестра Чэпмен. «За-мол-чи, шма-ра. За-мол-чи, шма-ра».

Минуты продирались через слой мелассы. Наконец сестре Уильямс надоело ходить и стучать, и она опустилась в кресло. У нее не было с собой книги. Поэтому она просто смотрела и постукивала палкой по полу, пока не задремала и палка не упала на базальтовый пол.

Мэрилин решила, что сейчас все начнут разговаривать или хотя бы шептаться. Что кто-нибудь подойдет к ней и скажет… что скажет? Что все в порядке? Что работают они в прачечной только по вторникам, а остальное время с ними нянчатся, как с принцессами? Что девушки часто по неосторожности суют руки под гладильный пресс?

В любом случае ее ожиданиям, желаниям и