Элеонора побоялась, что стажера опять одолеют рвотные позывы, но тот лишь посмотрел на повариху с выражением безграничного отвращения. Детектив покачала головой и тактично ответила:

– Прошу нас извинить. Нам нужно вернуться в полицейский участок Хоршема. Много бумажной работы.

Когда повариха ушла, Ожье буркнул:

– Все эти сказки про «не обидит и мухи» – фигня на постном масле. Монтагью каждой втемяшила повторять эти слова, причем настолько, что они боятся что-то сболтнуть от себя.

– Похоже на то… Хорошо, давайте проработаем гипотезу, что Стеллу убила Монтагью. Повторю ваш собственный вопрос: какой у нее мотив?

Ожье посмотрел по сторонам.

– В таком месте каждый кирпич хранит какой-нибудь секрет. Сотни и сотни секретов. Все эти дешевые шалавы… – он быстро поправился, – все эти девушки, скрывшие от своих парней или родителей, что нагуляли ребенка, сделают что угодно, лишь бы люди ничего не узнали. Стелла Чэпмен провела здесь столько времени, что вволю на них насмотрелась.

– Говоря «на них», вы имеете в виду секреты или дешевых шалав?

Ожье на секунду замялся.

– Секреты. Могу поспорить, что Стелла пригрозила что-нибудь выболтать о какой-нибудь подопечной, родившей здесь ребенка. Какой-нибудь сегодняшней знаменитости вроде кинозвезды. И когда Стелла начала ее шантажировать, той пришлось от нее избавиться.

Элеонора не могла исключить такую возможность. Если так, они будут иметь дело не с одной подозреваемой и небольшой группой, имеющей алиби, а потенциально с сотнями, если не с тысячами подозреваемых, желавших смерти Стеллы. Такое нельзя докладывать Коттеру сегодня вечером. В большом количестве подозреваемых ее вины, естественно, не было, однако Коттер обязательно спросит, почему она не сузила круг до одного-двух человек. Что совершенно нереально сделать. Но попробуйте объяснить это Коттеру, который только и ждет, чтобы ее срезать.

Элеонора не сомневалась в одном: если она не раскроет убийство Стеллы, начальник позаботится, чтобы ее никогда больше не назначали на расследование убийств. Или хотя бы краж со взломом. Остаток службы она проведет в архиве, чем он не раз ей угрожал. Как и все другие детективы, она прошла обязательную двухчасовую практику архивной работы и ненавидела каждую минуту этой тягомотины.

– Надо поговорить с друзьями Стеллы, установить, с кем она встречалась вчера вечером, – предложила Элеонора. – Проверить, всё ли на месте в шкафу с медикаментами. Вы с вашей новой подружкой констеблем О’Салливан осмотрите каждый ящик стола, каждый шкаф и каждую комнату в этом здании. Затем – каждый куст, каждую травинку и каждый камешек на гравиевой дорожке.

– Что мы ищем, босс?

– Сама была бы рада знать. Я уверена, что Монтагью и ее шайка подголосков с их железными алиби и россказнями про «не обидит и мухи» определенно что-то скрывают, и я хочу узнать, что именно.

Ожье кивал и записывал, записывал и кивал.

– Что-нибудь еще, босс?

Элеонора указала на окно.

– Да. Первым делом мы с вами сходим на кладбище. Лучшего места, чтобы запрятать секреты поглубже, просто не найти.

Джейн

1961 год

Наступил первый день моего вынужденного затворничества, предписанного доктором Ланкастером и проводимого в жизнь моей молчаливой матерью.

Сначала я подумала: «Могло быть и хуже». Ни школы, ни домашних заданий – делай что хочешь. Но, когда я поднялась утром, мать уже сидела за швейной машинкой, а меня ждал ворох одежды. К каждой вещи была приколота бумажка с инструкциями.

Мама наконец заговорила со мной:

– Не надейся, что весь день будешь лодырничать. Сидеть дома и не ходить в школу – не награда, а наказание. – Она указала на кучу одежды. – Все края надо обметать. Кое-где пришить пуговицы или заштопать. – Да, она говорила со мной, но ее голос напоминал раскисший картон. – Выполняй работу не торопясь, на совесть, по одному идеальному стежку за раз. Я не хочу всё за тобой переделывать. Закончишь одну вещь – передавай ее мне для проверки. Всё поняла?

Я даже не стала кивать – что толку? Кроме того, когда мама начала снова строчить на машинке, мне показалось, что она заодно зашила себе губы. После того как я обметала первое платье, мать придирчиво осмотрела его, словно я пришивала стразы на бальный наряд королевы, затем, ничего не говоря, повесила на плечики и села обратно за машинку.

Каждая секунда молчания, нежелания смотреть на меня и говорить со мной – еще один кирпич в стене. Я же была так расстроена и так стыдилась неизвестно чего, что тоже избегала на нее смотреть. Или говорить с ней.

Кирпич за кирпичом.

Еще и еще.

В моей душе вступили в поединок две Джейн. Мягкосердечная Джейн была похожа на кисель, хотела, чтобы мама обняла ее и в слезах сказала «прости», и тогда размякшая Джейн тоже смогла бы сказать «прости». Хотя и непонятно, за что именно. Дело только было в том, что если она не сказала этого сейчас, то уже никогда не скажет. Я даже репетировала эту фразу в уме. Начать было легко, но закончить не получалось: «Прости, что я…»

А все потому, что другая Джейн, сделанная из бетона, становилась все жестче и жестче, холоднее и холоднее, не позволяя размякшей Джейн закончить фразу. И та ничего не могла с этим поделать.

В итоге кирпичная стена росла и росла с каждым дурацким моментом упрямства.

Все это время мамина швейная машинка стрекотала без остановки, как будто у нее был свой разум и она понимала, насколько этот звук неприятен чужим ушам. Как будто смеялась надо мной или ухмылялась, как регистраторша Тина.

Я пыталась мысленно отгородиться от стрекота, сосредоточиться на вдевании нити и протаскивании иглы, следила за тем, чтобы стежки получались ровными, незаметными, идеальными. Если будет получаться, надеялась я, мама, возможно, перестанет считать меня позором семьи. Увы, как бы идеально я ни шила, это не играло никакой роли. Всякий раз, когда я заканчивала обметку края, замену пуговиц или штопку прорехи и передавала вещь маме, она рассматривала ее так, словно старалась найти изъян, затем морщилась, фыркала, вешала ее в шкаф и садилась обратно за машинку. И все это не проронив ни слова.

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Я брала следующее платье, требующее обметки, вдевала нитку в иголку, протыкала ей ткань, вытягивала.

Тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р…

Иголка туда, иголка обратно.

Кирпич за чертовым кирпичом.

Все было неправильно. Непрерывный шум машинки, бесконечная гора одежды, пальцы Тины в резиновых перчатках, лягушечья икра, отвращение доктора Ланкастера. Но больше всего – зашитые губы матери. С таким же успехом она могла бы вывесить на входной двери щит: