невиновный человек тщательно прикидывает, что сказать полиции, особенно когда его опрашивают в связи с убийством. Он нервничает, запинается, не уверен в том, что видел и слышал, старается не ошибиться в показаниях. А все почему? Потому что невиновные не продумывают свои ответы на вопросы полиции заранее. Понимая, насколько важно дать правильный ответ, они теряются, потому как искренне желают помочь. Если они что-то забудут или расскажут не то или не так, злоумышленник, возможно, избежит наказания, и виноваты в этом будут они. С другой стороны, преступник или преступница верят, что на шаг опережают нас, потому что много раз отрепетировали свои ответы – не исключено, что еще в момент совершения преступления, – поэтому ведут себя заносчиво и самоуверенно. Слова гладко слетают у них с языка. Как у Монтагью.

Ожье оторвался от блокнота.

– Как, на ваш взгляд, мистер Монтагью уживается с такой персоной?

– А-а… никакого мистера Монтагью нет и в помине. Она заведовала приютом для незамужних матерей, поэтому должна была выглядеть респектабельно, высоконравственно, праведно. Для женщины это означает, что она должна быть замужем. Иначе как она может позволить себе воротить нос от тех, кто дожил до двадцати пяти лет, но так и не вступил в брак, особенно от матерей-одиночек? Сами подумайте: если Дениз Монтагью жила в приюте, пока тут работала, где тогда жил мистер Монтагью? И где он сейчас?

Ожье почесал висок авторучкой.

– Может, умер и она вдова? – Он вдруг насторожился. – Уж не думаете ли вы, что она его тоже убила?

– Я вас вот о чем попрошу, – сказала Элеонора, указав на блокнот. – Когда мы вернемся в город, установите, был ли у нее муж и что с ним произошло. – Ожье быстро записал распоряжение. Элеонора подумала, что он, должно быть, привез с собой целый чемодан блокнотов. – И еще…

– Да, босс? – Ручка повисла в воздухе.

– Если в будущем кто-то решит говорить со свежим выпускником академии в форме вместо детектива в гражданском, ведущей расследование, постарайтесь выскочить из своих до блеска начищенных туфель и сообщить им, чтобы они отвечали мне, а не вам.

Ожье кивнул, но на этот раз записывать не стал. После неловкой паузы он произнес:

– Теперь мы опросим персонал и посмотрим, что они скажут о жертве?

Элеонора сделала глоток чая и кивнула.

– И что скажут о нашей подозреваемой номер один.

Джейн

1961 год

Мама разревелась еще до того, как доктор Ланкастер закончил говорить. Всхлипывая, она подняла голову и посмотрела на него.

– Вы уверены? Может, лягушка так и так собиралась отложить икру?

– Прошу прощения, Айрин, – ответил доктор Ланкастер. – Как я сказал еще вчера, тест чрезвычайно точен. Никаких сомнений нет.

– Сомнений? Насчет чего? – промямлила я.

Доктор Ланкастер нахмурился.

– Она что, не понимает? – спросил он ломким от усилия сдерживаться голосом, жилы на его шее вздулись.

Мама покачала головой и между всхлипами сказала:

– Боже мой, ей всего четырнадцать… Кому в этом возрасте рассказывают о тычинках и пестиках?

Она высморкалась.

Я то ли застонала, то ли захныкала.

Врач с досадой потрогал указательным пальцем промежуток между сведенными бровями и вздохнул.

– Вы забеременели, моя милая. – Он замолчал, но, когда я ничего не ответила, добавил: – У вас будет ребенок.

Мать издала громкий вопль. Слова вываливались у меня изо рта, словно комья мокрого песка:

– У меня не может быть ребенка. Я еще маленькая. И я не замужем.

Доктор презрительно скривил губы, по-прежнему не глядя на меня.

– В том-то и дело.

Мать еще раз высморкалась и покачала головой. Врач обратился к ней:

– Знаете ли, Айрин, это случается чаще, чем вы думаете. Некоторые девочки просто не в силах утерпеть… – Он быстро покачал головой, прищелкнув языком.

Мать шмыгнула носом и подняла голову.

– А как насчет… Ведь у нее пока небольшой срок?

Кадык доктора скакнул вверх-вниз, прежде чем он медленно покачал головой.

– Это запрещено законом, Айрин.

– Прошу вас, доктор! Ей всего четырнадцать!

– Не могу. Меня лишат лицензии. Обещайте, что ни к кому не пойдете. Эти мошенники, действующие на дому… они такое творят… – Он еще раз покачал головой. – Варвары! Не обращайтесь к ним.

Мама запричитала:

– Что-я-буду-делать? Стыд-то-какой. Я-со-стыда-умру, доктор. Не-знаю-что-людям-говорить. Какое-унижение.

В эту минуту я вдруг поняла, что речь шла вовсе не обо мне. Мама спрашивала, что ей делать. Это она умирала от стыда. Она не знала, что ей говорить. Это ее унизили.

Сочувственно кивнув, доктор Ланкастер пробормотал:

– На вашу долю выпало ужасное испытание, Айрин. – И, видя, что она не перестала всхлипывать, добавил – Очень жаль. Я был о девочке лучшего мнения.

Он шумно выдохнул воздух и долго качал головой.

Доктор и мать словно соревновались за присуждение титула «Тот, кому больше стыдно за Джейн Макэвой».

Они продолжали перебрасываться словами, как игроки в теннис – мячом, будто меня там вообще не было. Доктор говорил, что он к услугам матери и что всему свое время. Мать твердила, как ей стыдно, и подлизывалась к доктору. Отвратительно. К тому же они полностью меня игнорировали.

Я хотела, чтобы они поговорили со мной, пожалели меня. Но больше всего мне хотелось вернуться в прошлое и не дать чертовой лягушке откладывать икру, остановить момент, когда ребенок поселился в моем чреве, и позволить доктору Ланкастеру снова сказать «чики-пуки».

Я громко, изо всех сил крикнула, прервав этот словесный пинг-понг:

– Вы можете что-нибудь сделать? – Я намеревалась придать голосу злости, но получилось глупое девчоночье нытье. – Я не хочу иметь ребенка.

Доктор Ланкастер что-то писал в моей папке. Его густые черные брови взлетели, и он пробормотал:

– Ну, ты маленько опоздала.

Мама опять завыла. Доктор плотно сжал губы.

– Айрин, теперь главное, чтобы не пострадал ребенок.

Он наконец остановил на мне взгляд, каким зрители в цирке пялятся на уродцев, – любопытство пополам с отвращением. Нет, скорее десять процентов любопытства и девяносто – отвращения.

– Тебе сейчас нужно думать о ребенке. Так что делай то, что мы тебе говорим, ради ребенка, даже если тебя саму не волнует, что с тобой будет.

Мне хотелось закричать: «Неправда! Меня волнует, что со мной будет!» Однако было ясно, что мое мнение их не интересует.

Врач повернулся к маме:

– Существует только один вариант действий, Айрин.

Мама кивнула между всхлипами, и доктор объяснил, что для меня будет лучше не ходить в школу, сидеть дома, не высовывать носа, помогать с шитьем, чтобы никто не видел, как у меня растет живот. Доктор Ланкастер даже нацарапал справку для предъявления в школе. Мама так часто кивала, пряча справку