меня отняли. Хорошо хоть, я тогда с комиссаром одним вовремя закрутила, а то меня бы расстреляли к чёртовой матери как классово враждебный элемент… Обидно, понимаешь, я ж своя, рабоче-крестьянская Кикимора!

— Тамара, избавь меня пожалуйста от подробностей твоих любовных похождений на фоне смены политических режимов, — я поднял руку, останавливая поток ностальгии. — Если в сухом остатке: баблище в краснодарский край не прибыло, деньги вывести не удалось?

Тамара уныло кивнула головой:

— Да, Вадим. Живу на скромные трудовые доходы.

— А так как с тягой к труду у тебя по традиции туговато, то и с доходами, полагаю, тоже весьма печально.

— Потому и мужчина нужен! — снова с жаром воскликнула она, возвращаясь к больной теме. — Кормилец и поилец! Хочу свою каменную стену с огромными чёрными глазами и ласковыми руками.

— Ладно, — я поднялся на ноги, задвигая табуретку. — Короче говоря, ты вины по курам за собой категорически не ощущаешь?

— Нет! Не виноватая я! Он сам пришёл! — крикнула Тамара, прижав руки к груди, и тут же смутилась. — Ой, это, кажется, из другого кино…

Я покачал головой и тяжело вздохнул:

— Рад, Тамара, что у тебя, несмотря на затяжной финансовый кризис и неустроенность в личной жизни, сохранилось такое весёлое и игривое настроение. Пойду я, пожалуй. Почта сама себя не развезёт.

Я попрощался с Тамарой, кивнул провожающей меня Олесе и вышел на улицу.

Когда я отошёл на десяток шагов, внезапно, словно бы из ниоткуда налетел шквальный ветер, злой, порывистый, резкий, будто выпущенный из ловушки. Небо, которое ещё пятнадцать минут назад было голубым, затянули тяжёлые, неестественно чёрные тучи, похожие на клубы густого дыма, словно сама преисподняя взорвалась.

На лицо упали крупные, ледяные капли, вперемешку с колючими, больно бьющими по коже крупинками снега. Ветер непрерывно менял направление, злобно и тоскливо выл, трепал голые ветви яблонь, грозя вырвать их с корнем.

Тучи набухали, наливались тяжестью, обещая обрушить на землю библейский потоп.

Я напрягся, готовый встретить и отразить удар, но… сильного дождя так и не последовало. Атмосфера вокруг стала гнетущей, тревожно-мрачной, внушавшей смутное беспокойство. Самое странное было в том, что поменялась она ни с того ни с сего, резко, будто природа решила испытать нас своим капризом.

Конечно, когда я стал ездить на машине, баба Маша первое время ворчала, что с зарплатой почтальона я всё спущу на бензин. Зато местный Хозяин перестал выстраивать свои планы в зависимости от прогноза погоды и всё же я не припомню, чтобы видел на сайте Гисметео обещание страшных туч.

Сев в холодную кабину, я повернул ключ зажигания. Двигатель послушно завёлся, и я медленно поехал в сторону общежития, в новое царство бабы Нины.

Пока я ехал, слушая утробное урчание мотора, наваждение постепенно рассеялось. Чёрные тучи расползлись в невнятную серую дымку, ветер постепенно утих.

К моменту, когда я подъехал к зданию общаги, погода успокоилась.

Баба Нина, виновница Тамариных страданий, восседала на своём посту в вахтерской за стеклянной перегородкой. Прямо перед ней, на столе, лежал кулёк с семечками, который удобно прислонился к горшку с алоэ.

Увидев меня, она отряхнула руки, театрально откашлялась после чего — запела.

Я застыл на пол пути к вахте, поражённый внезапностью и необычностью ситуации.

Её голос, удивительно чистый, сильный и раскатистый, заполнил весь тесный холл. В этом было что-то глубоко сюрреалистичное, словно сцена из странного сна.

— Пи-и-и-исьма, письма лично на почту ношу-у-у, — протянула баба Нина с невероятным чувством. — Сло-о-о-овно я роман с продолженьем пишу-у-у…

По ту сторону вахты была компания, те самые сербы, они стояли и слушали с завороженным видом.

— Зна-а-а-аю, знаю точно, где мой адресат! В до-о-о-о-оме, где резной палисад!

Она взяла высокую, чистую ноту:

— Где же моя темноглазая, где?

А затем, внезапно, без всякого перехода, её голос ушёл вниз, превратившись в густой, вибрирующий женский бас, поражающий своей глубиной и мощью:

— В Вологде-где-где-где, в Вологде-где!

Сербы стояли в благоговейном молчании, ошеломленные мощью голоса, который демонстрировала их вахтёрша.

А когда баба Нина закончила, сербы вдруг дружно и с искренним уважением зааплодировали, негромко переговариваясь на своём певучем языке.

Я, невольно поддавшись общему эмоциональному порыву, тоже хлопнул несколько раз в ладоши.

Баба Нина величественно, как оперная дива, кивнула, принимая заслуженные овации, привстала и совершила пару неохотных поклонов.

Сербы прошли вахту, на ходу доставая сигареты.

Пропустив бригаду, я подошёл к окошку и достал из сумки скреплённые листы с официальной синей печатью.

— Вот, Нина Васильевна, — сказал я, протягивая документ. — Держите. Заключение от районной ветслужбы по Вашим курам.

Она закряхтела и стала искать в столе очки для чтения:

— Посмотрим, что это учёные написали.

Распрощавшись с бабой Ниной, я вернулся к своим обязанностям почтальона. Мне нужно было закинуть одну квитанцию бабе Тоне, соседке бабы Нины.

Поворот руля, а вот и она вдалеке, сидит на своей лавочке.

Но когда я подъехал поближе, то сердце моё ёкнуло.

Баба Тоня сидела на покосившейся деревянной лавочке у своего штакетника, а её руки обнимали её саму за плечи, словно она была самым одиноким человеком во Вселенной и её просто некому больше обнять. Она мелко дрожала и слёзы текли по её щекам.

Я выпрыгнул из салона и заспешил к ней.

— Антонина Михайловна? — окликнул я, — Что стряслось?

Она медленно подняла на меня покрасневшие глаза.

— Козы, Вадюша, — выдохнула она, и закашлялась, утирая слёзы рукавом. — Помёрли. Обе-две разом.

Я смутно помнил её коз. Зорька была суетливой белой бестией, вечно жевавшей всё, до чего могла дотянуться, а Нефертити — гордой чёрной козой с царственной осанкой, скверным характером и жёлтыми гипнотическими глазами.

— Как только ненастье началось, небо потемнело, я их сразу в сарай загнала, — доложила баба Тоня, запрокинув голову. — Чтобы не намокли, не заболели. В сарае глянула, чтобы пожевать было чего. А теперича пошла проведать, водицы принесть… а они лежат, не дышат. Тёплые исчо. И ни кровинки, ни ранки. Вадюша, я ведь сколько лет на белом свете живу, а чтобы здоровая скотина вот так взяла и без объявления войны дух испустила — ни разу не видела.

В груди у меня шевельнулись мрачные подозрения, которыми я не спешил делиться с бабушкой.

— Примите мои глубочайшие соболезнования, Антонина Михайловна, — сказал я. Слова прозвучали сухо, как протокол, но сказать их было необходимо.

— Что ж делать-то теперь,