ненки заключать сделку с ведьмой, то крылья не летать, пока сделка не выполнена…

— Я… не помню этого, — прошептала я, и это прозвучало как самое жалкое оправдание.

Леама тихо кивнула, и её глаза стали пустыми, бездонными.

— Вы теперь многое не помнить, хозяйка.

Она сидела, сгорбившись, её маленькие ручки сжаты в крошечные, беспомощные кулачки на коленях. Взгляд упорно и безразлично упирался в пол, будто в трещинах на старых деревянных досках она пыталась найти ответы на все свои невысказанные вопросы.

— Хозяйка… — её голос снова дрогнул. — Вы должны понять… я не рассказать вам всего. На меня наложено заклятье молчания.

Я замерла, чувствуя, как что-то ледяное сжимает мне горло.

— Могу лишь сказать, что среди ненки и высших эльфов, или ведьм… существует особая иерархия.

Она наконец подняла на меня глаза, и в них была бездна принятия своей судьбы.

— Мы служить вам за ваши дары. И чтобы служить хорошо… чтобы не быть соблазна… хозяин часто накладывать чары на наши крылья. Связывать их магией.

Её пальцы непроизвольно, судорожно дёрнулись к спине, к тем самым крыльям, что теперь были не даром, а бременем, цепями.

— От этого мы не летать… пока не выполнить свой долг. Чтобы не обмануть. Чтобы не сбежать. Чтобы не предать.

Она сделала паузу, и в тишине прозвучали её самые страшные слова:

— Если мы нарушить клятву… крылья умирать. А ненки без крыльев…

Она не договорила, но я поняла. Поняла без слов.

— Тоже умирают, — тихо закончила я за неё.

Леама лишь кивнула, её губы снова болезненно дрогнули.

— Для нас это… самая высокая цена. — Прошептала она еле слышно. — Пока я не выполнить свой долг… заклятье не снять. И я не свободна.

Она испустила глубокий, пронизывающий вздох, и в этом звуке слышались годы немой покорности и смирения.

— Иногда… хозяева освобождать ненки… но это случаться редко.

— Ох… Леама, мне так жаль… — мой голос прервался, перехваченный комом слёз и стыда. Рука сама потянулась к её хрупкому плечу — прикоснуться, утешить, попросить прощения… но замерла на полпути. Как я могу касаться её после того, что я сделала? Как она вообще может выносить мой взгляд?

— Я… я совсем не помню, что за заклятье наложила. — Я сжала кулаки до боли, чувствуя, как слепой, бессильный гнев — не на неё, а на саму себя, на свою беспамятность — закипает где-то глубоко внутри. — Но если ты скажешь мне, как оно работает… я что-нибудь придумаю. Я найду способ. Я освобожу тебя. Клянусь.

Я посмотрела на неё, и впервые по-настоящему увидела — не служанку, не помощницу, не странное лесное существо, а живое, чувствующее создание, запертое в невидимую клетку моими же собственными руками.

— Мне не хочется причинять тебе боль. Ты даже… ты заступилась за меня сегодня… когда Дорок хотел мне навредить.

Леама резко подняла голову, её глаза внезапно вспыхнули, будто я ткнула в открытую рану.

— Хозяйка, что вы! — Она отмахнулась, и её движение было резким. — Не нужно меня благодарить! Вы и так слишком хорошо относиться ко мне…

Её голос сорвался на самой высокой ноте, став тонким.

— Я этого не заслуживать.

И тогда она улыбнулась. Печально. Покорно. Такой улыбкой, от которой слёзы наворачиваются на глаза. И резко, почти бегом, отвернулась к котлу, будто в его бурлящих, тёмных глубинах было гораздо проще и безопаснее, чем во всём, что только что прозвучало между нами.

— А ещё нам пора готовить зелье… — бросила она через плечо, и её голос снова стал деловитым, отстранённым.

Леама вскочила с ложа, её движения стали резкими, угловатыми, будто она отчаянно цеплялась за эту новую, практическую задачу, как за спасительную соломинку, позволяющую не думать, не чувствовать.

— Вы открывать книгу и делать, я подавать ингредиенты! — её голос прозвучал нарочито бодро и громко, пока она шаркала к корзинке с собранными цветами и мхом.

Я поняла. Поняла прекрасно. Она бежала. Бежала от этого разговора, от этой боли, от моих глаз, полных раскаяния. Бежала в привычную роль верной служанки, где всё было просто, понятно и не нужно было отвечать на невыносимые вопросы.

Но я не собиралась отпускать её так легко.

— Леама, почему Дорок говорит, что я его одурманила?

Она замерла на полпути к столу, и её плечи напряглись под тонкой тканью платья.

— Ооох, хозяйка… — Леама медленно обернулась, и в её глазах бушевала целая буря — страх, мучительная нерешительность, и что-то ещё, более глубокое и тёмное. — Вы когда-то очень насолить ему…

— Что? Когда? Что именно я сделала?

Я вскочила с ложа, не в силах больше усидеть на месте. Ноги сами понесли меня по комнате, я ходила кругами, будто в бесполезных поисках выхода из этой паутины забытых мной поступков.

— Расскажи мне всё. Сейчас же. — Мой голос прозвучал жёстче и требовательнее, чем я планировала.

Леама глубоко вздохнула, поставила корзинку на стол и сжала в руках пучок жёлтого мха, будто ища в нём опору.

— Хозяйка… когда Дорок стать старшим из ищеек, он прийти в таверну. — Она говорила медленно, с неохотой, взвешивая каждое слово. — Так сказать… показать себя. Обозначить свой статус. Поговаривают он даже испытывать к вам интерес тогда.

— Да чтоб тебя!… и что я сделала? — я остановилась напротив неё, впиваясь взглядом.

Леама снова вздохнула, её глаза потускнели от тяжёлых воспоминаний.

— Вы пригласить его за стол… говорить о ваших правах. — Она скрестила руки на груди, будто защищаясь от собственных слов. — Но он не хотеть считаться с вами, он быть против людей. Вы немного поругаться… а потом…

Она замолчала, опустив взгляд.

— Потом вы согласиться с ним и уйти за выпивкой.

Я замерла, чувствуя, как ледяная волна ползёт по спине.

— Лично, — прошептала Леама.

Она опустила глаза, её пальцы беспокойно перебирали грубую ткань платья.

— И подлить ему зелье желания.

Воздух перестал поступать в лёгкие.

— Когда вы оба выпить вино… — Леама покраснела, её голос стал тише, но от этого каждое слово звучало ещё отчётливее и страшнее. — Он не мог держать себя в руках. От желания, которое усилить зелье.

Я зажмурилась, уже предчувствуя ужасную развязку.

— Вы предложить ему… ублажить вас.

Леама замолчала, её щёки пылали румянцем смущения.

— Сначала руками. Потом… ртом.