правобережных меловых холмах, позволявших далеко обозревать заливную пойменную низину Дона. Тогда на остров потихоньку начали просачиваться наши разведывательные группы. Под густой сенью леса они устроили ряд наблюдательных пунктов и отрыли линию окопов по берегу острова, вдоль так называемой Басовской протоки. Или Стародонья.

Но подобная активность продолжалась лишь до октября. Когда начался листопад, передовые позиции наших войск обнажились и стали легко доступны для наблюдения с противоположного вражеского берега. Ситуацию усугубили и последовавшие затем снегопады, окончательно демаскировавшие месторасположение советских разведчиков и наблюдателей. С той поры позиции их начали подвергаться методичному пулемётному и артиллерийскому обстрелу. Житья в буквальном смысле слова не давали. Мучились-мучились наши бойцы, да и ушли обратно на левый берег, а остров превратился в «ничейную землю». Тут как раз очередная ротация частей произошла. Стоявшую здесь 127-ю стрелковую дивизию в ноябре сменила 270-я стрелковая.

Ходили на остров в разведку как наши, так и итальянцы. Особенно когда на Дону и его протоке встал крепкий лёд. Альпийцы, как правило, просто перебегали узкое Стародонье. Даже с учётом полного вооружения, у них едва ли уходило на это более одной минуты. Путь советских солдат на остров был подлиннее. В этом сполна смог убедиться Борис, когда, наконец, отправился с одной из разведгрупп. Для начала все облачились в белые маскировочные халаты. Вышли затемно, стараясь особо не шипеть лыжами. Пока пересекали Дон, основной задачей было не сбиться с лыжни. Борис даже малость упарился. Это и немудрено. Ведь шёл он не на лыжную прогулку в загородный лес, а на боевую операцию. Оттого и экипировка была соответствующая – ватник, валенки, шапка, каска, автомат с запасными дисками, гранаты. И это даже без учёта, оставленного в землянке вещмешка.

После выхода на остров утроили бдительность. К счастью, особой активности противника не наблюдалось. Не было и встречных итальянских разведгрупп. Перед самым рассветом заняли позиции для наблюдения. Впереди, на той стороне, возвышалась полого спускавшаяся к левому краю заметённая снегом меловая гора. Где-то там, надёжно замаскированные, находились бункера и огневые точки батальона альпийских стрелков «Эдоло». Чуть дальше, в глубине, еле виднелась полуразрушенная церковь. Уцелевшие хаты самого хутора лепились под горой. Те из них, разумеется, которые ещё не сгорели от артобстрелов и бомбёжек и не были раскатаны итальянцами на блиндажи.

Вокруг Бориса и его товарищей возвышались высоченные вербы, ольхи, дубы и тополи-осокори. И плыл над заснеженным лесом усиленный репродуктором голос Говоруна. Так наши солдаты прозвали агитатора – то ли из числа перебежчиков, то ли – русских белоэмигрантов, чуть ли не ежедневно обращавшегося к ним с пропагандистскими речами с итальянского переднего края. Набор изрекаемых штампов почти всегда оставался одним и тем же. Как, например, сегодня:

– Опять сидя в окопах над батюшкой-Доном и борясь с большевиками, мы призываем вас, братья: «Штык в землю!»

Уже тогда что-то в этих словах показалось Борису неправильным. И лишь позже, вернувшись в расположение своей автороты, он понял, что именно. Почему: «Опять сидя…»? Итальянцев же доселе на Дону не было. Ни в Гражданскую, ни, тем более, в Первую мировую. Непонятно. Загадка эта вскоре получила неожиданное разрешение.

270-я стрелковая дивизия пошла вперёд после начала Острогожско-Россошанской наступательной операции. Правда, не сразу. Несколько дней пришлось потратить на штурм хорошо укреплённых итальянских позиций. Занявшие господствующие меловые высоты альпийские стрелки держались крепко. Однако судьба сражения решалась не здесь. Брошенные в бой с плацдарма у Осетровки танковые корпуса прорвали оборону противника южнее и вышли на оперативный простор. Опасаясь охвата своего правого фланга, командование итальянского альпийского корпуса дало приказ на отход. Следом двинулась наша пехота.

Непосредственно в боях Борис здесь не участвовал. Как у водителя, у него была несколько иная задача. Сначала осторожно провести машину по ненадёжной ледовой переправе, потом вести её дальше по узкой дороге, окружённой высоченными сугробами, – снега в ту зиму намело много. Да и морозы были будь здоров! Тем не менее даже в горячке погони Борис не мог не заскочить по пути в оставленную противником Басовку. Какие-то бункера и землянки итальянцы успели взорвать при отступлении, какие-то – нет. Бродя по опустевшим окопам, он пристально всматривался в жалкие в своей обнажённости осколки разбитого вдребезги, пусть и солдатского, но всё же быта. Самодельный жернов для размалывания пшеницы из двух подбитых гвоздями деревянных брусков, искусно выточенные из мела миниатюрные фигурки, предназначенные, очевидно, для рождественского вертепа, коптилки из пустых консервных банок, письма, открытки, сломанная мандолина со спутанным вокруг колков клубком струн.

Особенно Бориса поразила вырезанная в алтаре разрушенной церкви эпитафия альпийскому стрелку Джованни Морелли, погибшему 15 декабря 1942 года: «Morto per la Patria» («Умер за Родину»). «Какая ещё, на хрен, Родина за тысячи вёрст от солнечной Италии»?! – отметил напоследок Соколов и поспешил к своей машине.

Что любопытно, но даже находясь под угрозой собственного краха, итальянцы продолжали исправно снабжать блокированную в Сталинграде 6-ю армию Паулюса. К примеру, 18 января 1943 года (то есть уже после начала Острогожско-Россошанской наступательной операции) советским истребителем Як-1 был сбит заходивший на посадку на аэродром Гумрак транспортный самолет SM-81T «Пипистрелло» лейтенанта Нелло Андерлини. Весь экипаж погиб. Однако самую большую потерю итальянская авиация понесла ещё 29 декабря, когда точно такой же транспортник, после взлёта с аэродрома Питомник, сбил командир 9-го гвардейского истребительного авиаполка подполковник Лев Шестаков. И было отчего! Ведь за штурвалом сбитого самолета находился не кто иной, как… командующий ВВС Италии на Восточном фронте генерал Энрико Пецци! Весь экипаж и пассажиры, в числе которых были начальник медицинской службы 8-й итальянской армии полковник Боццетти и майор из штаба пехотной дивизии «Торино» Романо, погибли.

Где-то под Саприно или Сагунами в кабину к Борису подсел лейтенант Мелентьев из разведроты.

– А мы Говоруна поймали! – поспешил поделиться новостью он.

– Поздравляю!

– Погодь поздравлять-то. Он нам пока ещё ничего не сказал. Раньше в рупор соловьём разливался, а теперь молчит, как партизан.

– И что, совсем ничего про него не известно?

– Почему? Известно. Только не от него самого, а от итальянцев. Те гораздо более разговорчивыми оказались. Ермаков Мефодий Евлампиевич, 1894 года рождения. Из белоэмигрантов. Уроженец современной Ростовской области.

– Небось с Дона?

– Да. Из хутора Базковского.

Тут в голове Бориса словно что-то щёлкнуло. Кусочки головоломки встали на место.

– Товарищ лейтенант, а если я вам этого Говоруна расколю?

– Соколов, ты, конечно, зубоскал изрядный, но это уже не смешно.

– Нет, я серьёзно. На котелок спирта спорим, что расколю! Только мне для солидности шинель капитанская нужна.

– Ну и запросы у вас, молодой человек! Что, непременно