поражение, но для короткой передышки этого было достаточно.

Именно в такие моменты жизнь обычно и мстит.

На следующее утро у меня начал болеть низ живота. Сначала совсем слабо. Я даже внимания не обратила — подумала, перенапряглась в кафе, вчера слишком долго была на ногах, перенервничала. Но боль не ушла. Наоборот, расползлась неприятной тянущей полосой, а потом добавилась тошнота и странная слабость, будто из меня резко слили всю кровь.

Я стояла на кухне, резала яблоки для запеканки и вдруг поняла, что не вижу доску. Все поплыло. Пришлось вцепиться пальцами в край столешницы, чтобы не рухнуть.

— Мама? — сразу насторожилась Ника. Она сидела за столом с карандашами и раскрашивала картонную корону. — Ты белая.

Лика бросила куклу и подскочила ко мне.

— Тебе плохо?

Я заставила себя улыбнуться. Машинально. По привычке. Так, как делают все взрослые, когда не хотят пугать детей.

— Ничего страшного, зайки. Просто устала.

Но они уже не верили мне так легко, как в первые дни. Слишком многому научились. Слишком многое прочитали по лицам взрослых.

— Папе звонить? — спросила Ника.

— Нет.

— Да, — одновременно с ней выдохнула Лика.

Я хотела возразить. Сказать, что не нужно срывать Мирона с работы из-за ерунды. Что он и так в последнее время разрывается между фирмой, судами, детьми, мной и кафе. Что можно потерпеть, полежать, выпить чай и переждать. Но в этот момент живот резануло сильнее, и я невольно скривилась.

Этого девочкам хватило.

Пока я пыталась дотянуться до телефона, Ника уже принесла его сама.

— Звони.

Я сдалась.

Мирон взял трубку со второго гудка.

— Что случилось?

Ни «да», ни «привет». Как будто он уже ждал беды.

— Ничего, — слишком быстро ответила я. — Просто хотела…

— Полина.

Он всегда произносил мое имя по-разному. Иногда жестко, иногда с насмешкой, иногда так, что в груди теплело. Но именно этот тон я не любила больше всего. Ледяной. Внимательный. Тот, который не оставлял пространства для вранья.

— Живот тянет, — выдохнула я. — Наверное, ерунда. Просто испугалась девочек, а они тебя уже вызвали.

— Сколько времени?

— С утра. Но не сильно, честно.

— Я еду.

— Не надо, правда.

— Я уже встал.

Связь оборвалась.

Лика и Ника смотрели на меня огромными глазами.

— Папа ругался? — осторожно спросила Лика.

— Пока нет, — ответила я и попыталась сесть.

Минут через двадцать хлопнула входная дверь. Шаги. Пахнуло морозным воздухом, кожей, уличным городом, кофе и им. Мирон вошел на кухню так быстро, что стул, который стоял на пути, отлетел к стене. Я только рот открыть успела.

— Где? — спросил он.

— Здесь, — сказала я, хотя это и так было очевидно.

Он опустился передо мной на корточки и положил ладонь мне на живот. Просто так. Поверх домашнего платья. И во взгляде у него было столько откровенного страха, что я не выдержала и коснулась его щеки.

— Не смотри так, пожалуйста. Мне самой страшно становится.

— А должно, — резко бросил он, но тут же смягчился. — Почему сразу не позвонила?

— Потому что не хотела дергать тебя из-за мелочи.

— Мелочь — это когда ложка падает. Все остальное, что касается тебя и ребенка, не мелочь.

Девочки стояли чуть поодаль, притихшие и испуганные.

— Так, лапы, — Мирон поднялся и обернулся к ним. — Быстро одеваемся. К бабушке Тоне. Сейчас.

Это была соседка — пожилая женщина, которая иногда сидела с ними, если нам нужно было отлучиться вдвоем. Девочки не спорили. Ни одна. Увидели лицо отца — и молча пошли переодеваться.

Через десять минут мы уже ехали в клинику. Я сидела рядом, пристегнутая, с ладонью на животе. Мирон вел слишком быстро. Настолько, что я пару раз просила его сбавить, но он только коротко кивал и все равно давил на газ, пока пальцы белели на руле.

— Посмотри на меня, — сказал он вдруг, не отрывая взгляда от дороги.

— Зачем?

— Чтобы я видел, что ты не отключаешься.

— Мирон…

— Полина.

Я повернула голову.

Он был бледный. Сжатый. Весь как струна. Я никогда не видела его настолько испуганным, даже когда у одной из девочек была сильная реакция на орехи.

— Все будет хорошо, — сказала я.

— Не ври мне сейчас, — резко отозвался он. — Просто сиди рядом.

И я сидела.

Молча.

Смотрела на мужчину, которого любила так сильно, что в такие минуты сама не могла дышать, и молилась только об одном: пожалуйста, только не забирай у нас это маленькое чудо.

--

Глава 26

Мирон

Я ненавижу больницы.

Не клиники, где можно решить вопрос деньгами, связями, именем, скоростью. А именно больницы, где человека укладывают на кушетку, отодвигают тебя в сторону и ты остаешься ждать, пока кто-то чужой скажет, жить тебе дальше или нет. После рождения девочек я особенно не переношу этот запах — лекарства, резина, хлор, металл, тревога.

Полину забрали быстро. Я даже не успел толком ничего спросить у врача. Только услышал дежурное: «Ожидайте». И все.

Это слово хуже любого приговора.

Я ждал в коридоре, как зверь в клетке. Сначала сидел. Потом встал. Потом опять сел. Потом снова пошел вдоль стены. Телефон в руке раскалился от звонков — из офиса, от клиента, от чертового начальника отдела, которому срочно понадобилась моя подпись, от Славина, который, кажется, по голосу сразу понял, что я не в состоянии разговаривать. Я никому не отвечал, кроме него.

— Кость, ты где? — спросил он.

— В клинике.

Пауза.

— Полина?

— Да.

— Что случилось?

— Пока не знаю.

— Нужен кто-то?

— Нет.

— Врунишка, — выдохнул он, но спорить не стал. — Я закрою все встречи до конца дня.

— Спасибо.

Сбросив звонок, я уперся ладонями в стену и закрыл глаза. Мысли лезли одна хуже другой. А если замершая? А если угроза? А если я опять что-то упустил? Не доглядел? Не уберег? Я был уверен, что с ума не схожу, но в те сорок минут ожидания понял: запас прочности у меня не стальной. Просто я хорошо притворялся.

Когда врач наконец вышла, я пошел к ней так быстро, что сам не заметил. Кажется, чуть не врезался.

— Ну?

Она посмотрела на меня с легким удивлением. Потом — мягче. И это уже дало мне надежду.

— Успокойтесь. На данный момент угрозы нет.

Я даже не сразу понял слова.

— Что?

— Угрозы нет. Матка в тонусе. Был спазм на фоне перегрузки и стресса, возможно, плюс общая усталость. Но сердцебиение хорошее, развитие в норме, критичных признаков нет. Несколько дней полного покоя, без нервов, без беготни, без нагрузок. И следить дальше.

Я выдохнул так, будто до этого все это время не дышал.