Я отвела глаза.

Черт.

Черт.

Черт.

Он шагнул ближе. Не резко. Осторожно, будто ко мне теперь нужно подходить, как к дикому зверю.

— Скажи еще раз.

— Не начинай.

— Полина.

— Нет.

— Скажи.

Я подняла голову.

И все. Сопротивление кончилось.

— Нас, — повторила я уже тише. — Меня. Девочек. Ребенка. Всех нас. Доволен?

Он смотрел на меня так, будто в эту секунду я отдала ему не слово, а что-то гораздо большее. Как будто я сама до конца не осознавала, что признала.

Потом его лицо изменилось. Вся жесткость, вся усталость, вся злость на мир куда-то ушли, и осталось такое опасное, глубокое тепло, что мне стало трудно дышать.

— Да, — сказал он честно. — Доволен.

Я стукнула его в плечо. Не сильно. Скорее от бессилия.

— Ненавижу тебя.

— Врешь.

— Иногда — да.

— А иногда?

Он сам сократил расстояние. Сам положил ладонь мне на затылок, медленно перебирая волосы. Сам вынудил смотреть только на него.

— А иногда, — выдохнула я, — ты слишком нужен.

Этого хватило.

Он поцеловал меня так, будто до этого держался из последних сил. Не грубо. Не яростно. Но с той внутренней жадностью, которая бывает только у людей, слишком долго проживших на голоде. Я ответила сразу. Так же. Потому что правды стало слишком много, чтобы притворяться дальше.

Мы не дошли до спальни.

Просто не смогли.

Так и рухнули на диван в гостиной, цепляясь друг за друга, как за спасение. В какой-то момент я смеялась сквозь поцелуи, потому что это было дико — после угроз, схем, поджогов, судов и бывших любовниц оказаться вдруг в этом горячем, почти отчаянном счастье.

— Ты ненормальный, — шепнула я ему в губы.

— Ты тоже.

— Мы ужасная пара.

— Зато живая.

И я впервые за долгое время не стала с этим спорить.

--

Глава 30

Мирон

После истории с Пономаревым и налоговой я ожидал, что будет еще один удар. Такие, как он, редко уходят тихо. Слишком любят оставить за собой хоть какую-то последнюю пакость, лишь бы не признать проигрыш. Но удар пришел не с его стороны.

Его принесла моя мать.

Я давно не питал иллюзий на ее счет. Мы существовали параллельно, как люди, которых связывает фамилия и биология, но не близость. Она почти не вмешивалась в мою жизнь, а я не рвался впускать ее глубже, чем на поверхность. С девочками она тоже была сдержанна — без жестокости, но и без настоящего тепла. Я привык. Смирился. Решил, что так даже проще. Поэтому, когда она сама попросила приехать и «серьезно поговорить», я уже понимал: ждать хорошего не стоит.

Я поехал один.

Полина хотела со мной — по глазам видел. Но отказал. Не из недоверия. Просто не хотел, чтобы она слышала то, что, скорее всего, польется.

Мать сидела в своей гостиной прямая, сухая, как старая линейка. Все то же лицо, на котором возраст лишь подчеркнул жесткость. Она предложила чай. Я отказался. И тогда без лишней прелюдии она перешла к делу.

— Ты собираешься жениться на этой женщине? — спросила она.

— Да.

— Из жалости?

Я медленно поставил чашку обратно на блюдце, хотя так и не сделал глотка.

— Еще раз назовешь ее «этой женщиной», разговор закончится.

Мать чуть поджала губы.

— Ты слишком остро реагируешь. Я лишь пытаюсь понять, почему ты так рвешься в новый брак после всего, что было. У тебя уже есть двое детей. Тебе мало проблем?

— Полина не проблема.

— Неужели? — В ее голосе впервые за долгое время прорезалась настоящая эмоция. Не тревога. Не забота. Раздражение. — Она пришла в дом неизвестно откуда, сразу влезла между тобой и детьми, а теперь еще и беременна. И ты называешь это не проблемой?

— Хватит.

— Нет, не хватит, Мирон. Я уже видела, чем заканчиваются твои великие чувства. Одна женщина тебя предала, другая теперь вцепилась в твою жизнь. А ты снова слеп.

Я встал.

— Все.

— Ты даже не хочешь услышать, что я знаю? — бросила она в спину.

Я остановился.

Медленно обернулся.

— Что ты знаешь?

Она вздохнула так, будто это я вынуждал ее говорить неприятное.

— Та женщина, твоя бывшая… приходила ко мне не просто так. Она рассказывала многое. И про детей. И про эту новую. И про то, что история с родством не такая прозрачная, как тебе хочется верить.

Я почувствовал, как внутри холодеет не злость. Хуже. Понимание.

— Ты общалась с ней все это время, — сказал я.

— Я просто собирала информацию.

— О моей семье.

— Чтобы защитить тебя.

— Нет. — Я подошел к ней ближе. — Чтобы контролировать то, к чему тебя не подпускали.

Она впервые за весь разговор отвела взгляд.

И в этот момент что-то окончательно умерло.

Не любовь — ее там давно не было. Последняя надежда. Последнее желание считать, что у меня все-таки есть мать, просто сложная, сухая, неумелая. Нет. У меня была женщина, которая всю жизнь смотрела на меня как на неудобное напоминание о своем поражении.

— Больше не приходи к моим детям, — сказал я тихо.

Она вскинула голову.

— Что?

— И к Полине тоже. И ко мне. На этом все.

— Ты не можешь…

— Могу. И делаю.

— Это из-за нее!

— Это из-за тебя.

Я ушел. Просто встал и ушел. Без крика. Без сцены. Без права на апелляцию.

В машине я сидел минут десять, не заводя двигатель. Смотрел в темноту и чувствовал только одно — пустоту, к которой почему-то все равно невозможно привыкнуть, сколько бы ни прошло лет.

Домой я приехал поздно. Полина ждала в гостиной. В халате, с книгой, которую не читала.

— Ну? — спросила она, поднимаясь мне навстречу.

Я посмотрел на нее. На теплый свет за ее спиной. На уют, на дом, на жизнь, которая случилась со мной вопреки всему. И впервые за долгие годы сказал это вслух:

— У меня больше нет матери.

Полина ничего не спросила. Просто подошла и обняла меня.

И в этот момент я понял: вот теперь — точно все. Дальше только вперед. Только с ней. Иначе — никак.

--

Глава 31

Полина

После разговора с матерью Мирон изменился. Не внешне. Со стороны это заметил бы, наверное, только тот, кто его действительно знает. Для всех остальных он остался тем же: собранным, жестким, опасно спокойным, внимательным к детям, раздражающе уверенным в себе. Но я видела, как в нем будто обрушилась еще одна внутренняя стена. Не громко, не показательно. Просто исчезло напряжение человека, который все еще, где-то совсем глубоко, ждал одобрения