из них не был нашей частью по доброй воле; мы присвоили их силой. Нам не нравится быть ими, если только это и вправду не необходимо. Они несчастливы. В наши дни у нас есть добровольцы, готовые примкнуть к нам в нашем приключении. Миранда вызвалась добровольно, и мы её выучили, а это значило, что, когда мы уходили, мы унесли с собой и её тоже. Вот чем мы занимаемся. Мы записываем и копируем психическое состояние наших носителей и укладываем его на хранение в атомарного масштаба наследственную информацию, начертанную на стенках наших клеток. Внутри нас — множество, и в наши дни, вместо того чтобы ехать пассажиром внутри чьего-то живого мозга, они могут вырастить нам тело по нашим спецификациям. Так что прямо сейчас мы перенимаем повадку и склад ума той Миранды, которую мы знали. И для нас этого довольно, чтобы сделаться Мирандой.

Изначальная Миранда, вполне возможно, всё ещё Человек и исследует космос с собственным экипажем где-то там, среди звёзд. Наша культура — разобщённая и растянутая, рыхлая сеть самодостаточностей, что едва ли уже тянет на звание цивилизации. Планеты, что мы оставили позади, всё ещё на месте, и люди по-прежнему живут на них своими привычными, из поколения в поколение, укладами. Но мы, вечно любопытные, скачем меж небесных сфер, и, пусть даже мы показываем относительности нос, всё это отнимает уйму времени. Мы не можем знать, жива ли ещё Миранда — та, что продолжила накапливать новый опыт после того, как одарила нас своим, — исследует ли она космос, осела ли, или давным-давно мертва. Она — наша сестра по волновой функции, что может оказаться чем угодно вплоть до того мгновения, когда мы вновь с ней встретимся, откроем шкатулку и обнаружим, что внутри. Вот как теперь и должно работать наше общество. Мы странствуем, ибо желаем узнавать. Мы возвещаем о своих открытиях через звёзды, друг за другом. Мы сбегаемся на посул чего-то нового. Мы ищем всякую возможность жизни и разумности, ибо вселенная огромна, холодна и по большей части пуста, а всякое отклонение от этой пустоты должно беречь как сокровище.

Мы — Миранда, когда мы того хотим: когда мы её помним, мы — это она, и она живёт в нас. Точно так же, протяни мы свой ум и вправду очень далеко вспять, здесь перед вами могла бы предстать терраформер Эрма Ланте — или, по крайней мере, та неполная Эрма Ланте, что у нас от неё осталась. Она была одним из первых умов, что мы носили — и износили — за долгое время. Ещё в ту пору, когда мы пожрали бы всю вселенную ради единой крупицы новизны, а потом рыдали бы, потому что руины, что мы сотворили, были начисто выскоблены от развлечений. Это было до того, как мы узнали, что творим и как устроены иные сущности вне нас самих. Ещё до того, как мы поняли, что есть пути получше.

Мы — существо из пониманий. Когда мы были существом с разумностью, но без понимания, мы творили то, чего не станем повторять. Всё по невинности, в известном смысле, но иногда это не оправдание. Ныне мы следуем этими лучшими путями открытия и познания, готовые пуститься в любую миссию, к какой «Шкипер» обратится следующей.

3.2

Итак, Миранда.

Поскольку они предпочли явить себя как Миранда, у них было человеческое тело. Женское тело, спроектированное так, чтобы соответствовать тому образу самой себя, что хранился в памяти Миранды, чью личность они сейчас населяли. Они пробовали и другие лица. Раньше, когда биоинженерия была грубее, они брали по части тела то, что могли достать. Но, завидев не то отражение, они испытывали разъединение. Они могли быть Мирандой, погружёнными в роль глубже любого актёра-«переживальщика», — ровно до того мгновения, когда видели в зеркале не то лицо. Для человека это, может, и было бы неприятным переживанием, но у них вызывало раскол самости. Ибо между тем, чем они были на самом деле, и женщиной, которой они подражали, лежала целая пропасть, и быть Мирандой значило идти по канату меж этих полюсов без всякой страховочной сетки. Увидеть чужое лицо там, где полагалось быть лицу той запомненной женщины, разбивало всё их тщательно выстроенное внутреннее притворство. Они теряли того, кем им полагалось быть, и на поверхность всплывали инстинкты постарше. В итоге водоём их истинной природы, укрытый в выращенном в чане трупе, пожирал изрядный кусок мозга этого тела, обращая его во всё новых микроскопических исследователей, — прежде чем вспоминал, кем ему полагается быть и почему они так больше не поступают.

Лицо у Миранды было круглое, а тело — коренастое и плотно сбитое, шире человеческого среднего. У неё были большие тёмные глаза и чёрные волосы, которые — они помнили — она любила носить длинными и убранными назад. Они могли припомнить — будто сами при этом присутствовали, — каковы были предпочтения этой женщины, а также её настроения и удовольствия. Они воспроизводили их, ощущая эхо того счастья, и старались сделать его своим. Они просили Порцию расчесать им волосы и упивались сложными телесными ощущениями, что это порождало, и заёмными воспоминаниями, что оно пробуждало. Это было переживанием и приключением — ровно в той же мере, что и исследование космоса.

Порция была их другом и товарищем по экипажу — паучихой с телом размером с человеческую голову и отважным, бесстрашным нравом. Она была из тех, кто и глазом не моргнул — не то чтобы она, конечно, могла моргать, но портиидский эквивалент был защитным вскидыванием педипальп — при виде истинной природы Миранды. Всё больше становилось тех, кто научился доверять жизни бок о бок с Собеседниками и нодианским паразитом и даже отдавал себя во всё разрастающуюся библиотеку записанных личностей. Для Порции, любившей рисковать, это было равнозначно резервной копии её жизни и знаний — на случай, если с ней что-нибудь стрясётся.

«Шкипер» был судном небольшим и сейчас готовился принять новый экипаж — или, может, будущий экипаж — с планеты внизу, а затем отправиться в новое исследовательское плавание. Им предстояло первыми прибыть на нетронутый мир. Миранда ощущала, как внутри неё вздымается волнение при этой мысли, и это была и их жажда приключений, и любовь изначальной женщины к открытиям. В самом деле, для чего ещё пускаться во вселенную? Новизна была единственной великой валютой цивилизации, что развилась за пределы нужды копошиться и терпеть лишения. Сущность с Нода снедала такая жажда новизны с той самой