изначальным видом были непростыми, и ненависти там хватало: после предательства её миссии, уничтожения её труда, конца её цивилизации. В то же время одной из главных частей оригинала, что уцелела, было её неукротимое чувство самости. Она была той, кем была, и не приняла бы никакой телесной замены. Керн оставалась Керн. Бесконечно размноженной и всё же неумолимо единственной сущностью.

Итак, Аврана Керн. Которая на самом деле не помнила, как оно было в старые терраформировочные времена, но склонна была верить, что помнит, — пока её не призывали изложить подробности. Вспыльчивая низложенная богиня портиидов; гений древнего человеческого порыва населить звёзды; вычислительный субстрат, с которым пауки вступили в союз. Здесь она была затем, чтобы дела делались, но никогда не испытывала недостатка в собственном мнении.

Она являла себя голографическим образом — женщиной, чьё лицо говорило об этносах и генетике, давно вышедших из обращения. Немного похожей на Эрму Ланте и прочих из той эпохи, вздумай Миранда заглянуть вниз, в колодец памяти. И не слишком похожей на Миранду или кого-либо из нынешних Людей. Но ведь между эпохой Керн и тем моментом, когда люди вышли в космос во второй раз и достигли мира, которому она дала своё имя, пролегло много времени и несколько сужавших генофонд теснин.

Керн показывала им челнок-капсулу, что прибывал с поверхности Рурка, неся оттуда номинальных послов. Новых, возможно-членов экипажа. Не вполне было ясно, вправду ли две птицы внутри считали себя послами, — хотя они с охотой заявляли, что да, пуская в ход всю старинную пышность и церемонность. Не вполне было ясно и то, понимали ли они на деле новую миссию и цель «Шкипера». Что тот очень скоро покинет их родную звёздную систему и унесёт их дальше, чем когда-либо забирался кто-либо из их вида. Вид это был словоохотливый, скорый на то, чтобы вспорхнуть к передатчику и поболтать, вполне понятный на том языке, которым они пользовались, — вплоть до старинных цитат и оборотов речи, которые помнили древнейшие ипостаси Миранды. Всякая шутка и присказка были культурным и языковым живым ископаемым, немыслимо сохранившимся. И всё же…

Корабли на орбите старались как могли высмотреть мир внизу, ничего навязчивого туда не спуская, — и к лучшему, учитывая птичью склонность к деконструктивному вандализму. По оценкам, население планеты составляло около полумиллиарда птиц, расселённых по всему миру, живущих плотными скоплениями и широко кочующих. Их корни были по большей части в маленьких посёлках из купольных построек, в которых и Керн, и старые души внутри Миранды узнавали развитие сборных домиков терраформировочной эпохи. У них была работающая технология: солнечная, ветряная и геотермальная энергия, освещение, отопление, связь и те безупречно сохранённые базы данных. Целые бригады портиидов и других там, на орбите, снимали урожай этих сведений и узнавали о давно сгинувшем народе Керн больше, чем знал кто-либо когда-либо, включая саму Керн. Планета была словно капсула времени: сохранилось всё, кроме людей.

И всё же вместе с тем признаков цивилизации было немного. Птицы строили себе жилища, и некоторые наблюдатели утверждали, что они этаким вольным выпасом разводят кое-какие другие виды на планете — засевают растения им на корм, а потом прореживают стада. Общественными они, бесспорно, были в высшей степени: огромные бранчливые гнездовья их сходились каждый вечер и обменивались обильными сведениями. Вот только Керн помнила птиц, и именно так птицы вели себя на её родной Земле — по крайней мере, те виды, что ещё существовали в её время. Миранда просматривала записи того, как рурковские птицы строят себе новые жилища, и работа эта была громадной, суматошной, бестолковой мешаниной — птицы прилетали и улетали, спорили, теряли интерес, разрушали сделанное друг другом. Но к концу как-то само собой складывалось действующее, замысловатейшее сооружение. Точь-в-точь как тогда, когда Врановые собирали обратно их корабль.

Разгадку всего этого другие орбитальные бригады, вероятно, распутают за поколения изучения. Однако эта конкретная пара птиц, судя по всему, вызвалась отправиться со «Шкипером» куда-то в совсем иные края, и после немалых споров и терзаний экипаж на это согласился.

Прибывающий челнок пристыковался к «Шкиперу» без единого шва — корпус слился с корпусом в мускульном спазме. Атмосферы нашли счастливую середину между корабельным стандартом и чуть более плотным воздухом Рурка. Имелась целая батарея новой медицинской литературы о птицах и их среде, к которой Миранда могла бы обратиться, пожелай она того, но она предоставила Керн следить за тем, чтобы новые гости не попадали замертво ни с того ни с сего, как канарейка в шахте.

Когда люк раскрылся диафрагмой, она ожидала, что пара пернатых торговцев хаосом дико ввалится внутрь и закружит по обитаемому отсеку, но птицы, судя по всему, отнеслись к торжественности своей новой роли серьёзно. Или же к отсутствию тяготения, поправила она себя. Скорее всего, довольно скоро они будут лезть повсюду, но им потребуется время, чтобы приладить манеру полёта к невесомости. Как бы то ни было, эти двое вошли, важно вышагивая, точно таможенные досмотрщики, учуявшие душок контрабанды, — головы беспрестанно дёргались и поворачивались, вбирая всё вокруг, и ни унции страха на двоих. Они непрерывно перекаркивались на своей собственной многоликой речи, начисто отличной от древнего человеческого языка, которым пользовались для общения со своими гостеприимцами.

— Теперь это твоя забота. — Сухой голос Керн у неё в ухе, когда она шагнула вперёд их поприветствовать.

— Добро пожаловать на «Шкипер». Позвольте представить. — Имена, по крайней мере, оказались понятием, им знакомым, и потому она обошла отсек: Фабиан, Порция и Бьянка; Пол; Джодри. Она сама. А Керн они уже знали — по крайней мере, какой-то её экземпляр.

— Готи, — сказала одна.

— Гетли, — другая.

Миранда вгляделась в их глаза-бусины — сперва в один, потом в другой на каждой голове, пока те озирались, — и не вполне поняла, что́ с ней говорит и был ли это разумный ответ или просто попугайство.

Птицы коротко посовещались, а затем одна произнесла:

— В духе давнего признания родства между двумя нашими народами мы с радостью принимаем эти дары. — В голосе была лишь слабая воронья хрипотца, ловкое подражание человеческому.

— По-моему, они голодны, — сухо заметила Керн.

Другая птица — Готи, подумала Миранда — уже вышагивала к ближайшей стене с видом несколько хищным. Сложенные крылья придавали ей сходство с назойливым, одетым в чёрное человеком, что заложил руки за спину и норовит ко всему увиденному придраться.

— Они опять примутся всё разбирать? — просигналил Фабиан лёгким постукиванием лапок и настойчивым помахиванием педипальп. Эхо Фабиана, что жило внутри неё, позволяло ей расшифровывать портиидскую речь, покуда Керн переводила всем остальным, —