поры, как она выглянула сквозь человеческие глаза и поняла, что мир, который она всегда знала, — не более чем капля воды. Миранда-Человек отвернулась от уютной жизни в кругу семьи и покоя на Мире Керна. Обменяла её на неопределённости межзвёздных странствий и жизнь, прожитую вне временны́х рамок какой-либо одной планеты, — сделавшись частью великой диаспоры искателей знания. Тот же самый дух привёл её к тому, чтобы даровать свою природу существам с Нода.

Одна центральная камера бо́льшую часть времени и составляла весь обитаемый простор «Шкипера». Само судно сейчас было по большей части крыльями — необъятными плёнчатыми полотнищами, обращёнными к местной звезде, чтобы впивать её энергию. В сердце этого мотылькового разлёта была бусина, и в этой бусине они все жили, работали и спали. Были, разумеется, и двигатели: как реактивного толка, что грубой ньютоновой силой перемещали их с места на место, так и придуманный Осьминогами движитель, который брал объём пространства вокруг них и проскальзывал сквозь вселенную быстрее, чем свет успевал пройти сквозь настоящее пространство. Корабль мог перекраивать себя, используя органическую технологию портиидского образца, — лепиться, почковаться и даже делиться, если требовалось. В нынешнем его состоянии была единственная центральная камера с личными нишами по краям, хотя настоящего уединения — с гулькин нос. Тяготения не было, так что стены были увешаны ремнями, тросами и петлями, что плыли и колыхались, как волосы русалок. Всякий, кто избирал эту жизнь, становился весьма привычен к невесомости. Тела вроде Мирандиного были изменены и спроектированы так, чтобы сохранять плотность костей и работу зрения, — населены ли они настоящими людьми или всего лишь чуждыми копиями.

Она сознавала, что для некоторых разница всё ещё имела значение. Точно так же, как на Мире Керна, вероятно, всё ещё оставались резервации людей, что не сделались Людьми и не могли свыкнуться с пауками в соседях. В великой диаспоре были Люди — да и пауки, и особенно многие из Осьминогов, у которых с нодианской микробной культурой была самая долгая история, — что косо смотрели на сущностей вроде Миранды. Этой Миранды, не изначальной. Ей не вполне доверяли, и это ранило, но с этим ей приходилось жить в надежде, что оно пройдёт. Ведь по самой своей природе она была вечной. Она была тем, что размножалось, росло и умирало за какие-то дни по человеческому счёту. Смерть, сделавшись постоянной спутницей, утратила своё жало. То, из чего она состояла, было эфемерным и мимолётным. И в то же время то, чем она была, могло длиться вечно, унося с собой столько иных умов, сколько доверят ей себя.

Когда-нибудь всё это может стать нами. Так говаривали другие представители её рода — то есть другие ипостаси её самой, что откололись в былые времена и оставались отдельными особями вплоть до того, как вновь сольются с более крупной колонией. Далёкое будущее диаспоры могло целиком уместиться в них — архивариусах и собирателях умов. Были Люди и прочие, кого именно это и снедало тревогой, кто не мог избавиться от опасений насчёт злокозненного заговора всё под себя подмять. Миранда, с заёмной точки зрения той Миранды, которой она подражала, могла это понять. А с точки зрения той твари, что сидела за заёмными глазами Миранды, она знала, что оно и могло так обернуться — и однажды ещё может. Но она не этого хотела и надеялась, что её предпочтения — разумный пробный камень для всего её вида.

Они все повыбирались из своих ниш, оставив уединённые исследования, игры или отдых, чтобы приветствовать новоприбывших. То есть — чтобы неизлечимо ими полюбопытствовать. Но, впрочем, к чему избирать такую жизнь, если не ради любопытства? Миранда заняла своё место среди них, встав возле изогнутой стены, на которой Порция — с её нынешней ориентации — сидела на середине высоты. Двое других членов экипажа из пауков были на дальней стороне. Давний товарищ Порции по злоключениям, Фабиан, был ещё одним другом Миранды. А вот старшая из самок на борту, Бьянка, держалась с ней настороженно и особняком. Миранда надеялась, что дело лишь в том, что их знакомство относительно недавнее. Бьянка была номинальным предводителем их экспедиции, хотя структуры командования у портиидов обыкновенно были паутинообразными и текучими — как и подобает тем, кто их сплёл.

Пол, крупный Осьминог, в данный момент испещрённый зелёным и бежевым, всё ещё наполовину сидел в своей нише, и кожа над его выпуклыми глазами топорщилась настороженностью. Он был ещё одним старым приятелем Миранды. Он и двое пауков служили вместе на нескольких кораблях — маленький кружок приятия, что заслонял её от худших откликов на её истинную природу. Она наблюдала, как извиваются и свиваются его щупальца. Его видоизменённые жабры раздувались и трепетали, искусственные выстилки просеивали кислород из воздуха. И, в силу того, кем она была, и даров, что ей достались, она могла прочесть мысли, что там таились. Эмоции, начертанные на его коже, указания и вычисления, выраженные сложными движениями его конечностей. Она была полиглотом, что понимал всякий способ общения как родной. И именно ей предстояло работать теснее всех с новоприбывшими, что вот-вот к ним примкнут.

Предпоследним членом экипажа был ещё один Человек — вернее, единственный настоящий Человек. Звали его Джодри, и они с Бьянкой прибыли вдвоём, как одна команда. Миранда знала, что с ним будет непросто. Когда их знакомили, не было сказано ничего. Он был учтив и профессионален настолько, насколько только можно пожелать. Но она уже распознавала признаки. У паука это была бы известная дёрганость в движениях, что переводилась в этакую обрубленную резкость речи. У осьминога это было бы начертано кричащими красками на коже, ведь скрывать свои чувства было усилием, на которое они редко тратили энергию. А вот у человека она высматривала поджатые губы, заминку перед всяким телесным касанием, нежелание толком встретить её взгляд — будто из страха перед тем, что можно разглядеть сквозь окна её зрачков. Джодри её не жаловал. Вернее, он страшился того, чем она была, и — надев свою Мирандину шляпу — она это прекрасно понимала. Миранда и сама некогда испытывала этот страх и отвращение. Когда она впервые постигла, что́ явилось с Нода, она пришла в ужас. Но она это переросла, и в конце концов приятие переросло в добровольное партнёрство. Она позволила скопировать себя в ту живую библиотеку. А вот Джодри всё ещё увязал в отвращении, и она не знала, чем ему помочь. Она могла лишь надеяться, что со временем его настроения обтешутся, а до тех пор они