— Изначальная я — та Миранда — не могла насытиться новым, — рассказывала она им. — Мысль о том, чтобы стать частью чего-то, что всегда будет искать неведомое, — далеко за пределами человеческого срока жизни, потенциально столько же, сколько вообще будет длиться жизнь… Она превозмогла своё отвращение. Сумела увидеть в этом возможность, а не угрозу. И она, вероятно, всё ещё где-то там, но она знает, что она и здесь тоже. Часть чего-то большего. Вот, собственно, наш девиз. Вот что держит всех вместе, когда мы разбросаны так далеко друг от друга. Есть ли в этом для вас хоть какой-то смысл?

Птицы склонили головы, разглядывая её ясным взором.

— Совершенный смысл, да, — сказала одна. И: — Изначальная ты не могла насытиться новым, — от другой — Готи, как ей подумалось.

Просто повторяют, как попугаи? — прикинула она, но нет, не совсем. Подтвердили «ты» вместо «я», которое использовала она. Малая перемена, но за ней стоял смысл. — Мы ищем именно новое, понимаете? Целую новую планету. И, может, там ничего не окажется. Может, терраформеры до неё даже не добрались. Но вдруг всё-таки… Жизнь драгоценна. В галактике миллион мёртвых глыб. Мы открыли лишь один мир, где жизнь развилась независимо от Земли. — Мой мир, мой истинный дом. — Вот почему и ваш мир так драгоценен. Вот почему мы всё ищем и ищем.

— Мы понимаем, — прокаркал Гетли. — Жизнь драгоценна.

— Рене Пеппер понимала, что жизнь драгоценна, — добавила Готи. — Потому она нас и создала.

Миранда моргнула, затем огляделась в поисках Керн. ИИ отказалась являть себя зримо, но она услышала клинический голос у себя в ухе:

— Любопытно. Рене Пеппер была одним из терраформеров Рурка.

— Она очень нас любила, — сказала Готи. — Мы были чем-то новым. И она не знала, чем мы станем. Целой новой культурой — если только там ничего не окажется.

— Жизнь драгоценна, — снова вставил Гетли, но с иной интонацией, не вполне понятной, — и всё же Миранда могла уловить в ней смысл, силящийся перекинуть мост через пропасть.

Мои слова. Или не её слова, но будто они разобрали её фразы на части, а затем собрали заново, чтобы передать иной смысл. Даже сама их манера говорить была жутковатым эхом её собственного речевого строя — того, что она унаследовала от пра-Миранды.

Идя на поводу у догадки, она принялась рассказывать им о Мире Керна и о той истории, что привела к встрече людей с пауками и превращению их в Людей, с большой буквы. Вместо того чтобы рассказывать так, как рассказала бы Миранда, она соединилась со своей внутренней Порцией, без усилий переводя паучьи мысли на тот старинный человеческий язык, что был у неё общим с птицами. Такого рода межвидовая лингвистика как-никак была частью её работы. Недаром её звали Собеседником. И если она барабанила пальцами по полу или изгибала брови чуть чаще обычного — что ж, это просто просачивались исходные способы передачи. Порой, когда она бывала Полом, она загоняла свою человеческую кожу за пределы её возможностей и вся покрывалась синяками, пытаясь изобразить хроматофоры.

Птицы слушали и отвечали, и в том, как они говорили, она слышала рьяную, прямодушную решимость Порции. И всё же там прослеживалась общая нить, послание, что готово было прицепиться попутчиком к любому сигналу, идущему в нужную сторону. Её пронизал трепет соприкосновения, которого прежде не было. Они переймут любую манеру речи, какую она на них испробует, но, ровно как она сама говорила сквозь маски скопированных ею умов, так и нечто отвечало сквозь птичье подражание. По крайней мере, такова была её оценка. Или оценка той поддельной Миранды, которой я притворяюсь. Что за их изображением Миранды, которую птицы копируют, стои́т нечто подлинное.

— Это сложно, — сказала она Керн. — Вероятно, они понимают.

— Это не очень-то научно, — посетовала ИИ. — Я всё ещё не убеждена, что это не биологическая «Элиза». — Она нахмурилась при этой мысли, обращаясь к старым воспоминаниям.

Миранде пришлось порыться поглубже, чтобы это вспомнить. «Элиза» была виртуальной сущностью, спроектированной, чтобы притворяться человеком, — доказательством того, как мало на самом деле нужно, чтобы породить в человеческом уме сопереживание. Точно так же, как люди видят лица в предметах, они припишут личность чему угодно, что с ними заговорит.

— Мы должны решить. Я думаю, они понимают. Во всяком случае, достаточно, чтобы мы взяли их с собой. Недостаточно для… — А ведь она этой темы даже не поднимала. Ей придётся куда прочнее убедиться в том, что́ сидит за глазами птиц, прежде чем она заведёт речь о своей истинной природе и о бессмертии, что та предлагает.

И тут она ощутила это вздрагивание. Оно всё ещё накатывало время от времени. Базовая природа Миранды, скопированная в неё и всё же по-прежнему страшащаяся этого копирования. Мысли о заражении, болезни, паразитизме, порабощении разума, о грибке, что дёргает за ниточки своего носителя. Это была лишь краткая вспышка, как далёкая молния, но Миранда ещё долго сидела, прислушиваясь, не грянет ли следом гром. Страшное это дело — вспомнить, что ты некогда себя ненавидела, до того как то «ты» стало этим «ты». Потом это ушло, гром так и не грянул. Миранда справилась с отвращением и стала частью большего Мы по доброй воле. Но, сделав это, она принесла с собой и воспоминания о том, что чувствовала когда-то.

Керн тем временем показывала птицам их спальные капсулы, одну из которых они тут же уничтожили в приступе исследовательского усердия, — быть может, чтобы посмотреть, чем она отличается от портиидской, что они препарировали ранее. Миранда услышала, как ИИ театрально вздохнула у неё в ухе.

— Если хочешь сама залечь…

— Нет, — подтвердила Миранда. — Я лягу последней. Как всегда.

Керн принялась строить сменную капсулу, исходя из того, что птицы этого не сделают, но довольно скоро они уже с воодушевлением собирали… что-то. Это была не изначальная капсула, и, вместо того чтобы гладко сливаться со стенами отсека, она вышла неопрятной мешаниной органических и неорганических деталей, вкривь вделанной в пол. Работали они, впрочем, быстро — вернее, бо́льшую часть работы делал Гетли, посовещавшись с Готи, а Готи обновляла технический дневник, что вела. Миранда обратилась к тому, что заносилось на страницы, и обнаружила новые схемы — план переработанной двухместной анабиозной капсулы, чтобы птицы могли залечь вместе, со списком улучшений, основанных на их биологии; они опирались на технологию терраформировочного образца способами, чуждыми обычному устройству «Шкипера».

— Это идёт с планеты? — спросила она.

Керн долго молчала. Наконец она признала:

— Между нами и Рурком нет никакой связи. Это всё они