глазами, застыл гоблин. «Какой же он огромный, – подумалось мне. – Как гора, ожившая волей темного колдовства».

– Сайлас, – твердо проговорила я, не позволяя ему разразиться очередной гневной тирадой. – Брану нужна твоя помощь. – Я нарочно сказала, что помощь нужна не мне, так как успела понять: каким бы противным ни был этот суровый гоблин, Брана он любил больше жизни.

Сайлас молча проследовал к кровати. При виде смертельно бледного лица хозяина он издал не то стон, не то рев и низко пробасил:

– Что нужно сделать?

– Просто возьми его на руки, чтобы мы перестелили постель.

Гоблин понятливо кивнул и осторожно, словно Бран был хрупкой вазой из горного хрусталя, поднял его и бережно прижал к широкой крепкой груди. Принц пошевелился, нахмурил брови, но не проснулся.

Переложив связки трав на комод, я живо сдернула с кровати окровавленную простынь, а пикси уже стелили новую, не дожидаясь моих наставлений. Гоблин тем временем покачивал Брана в могучих объятиях, как маленького ребенка.

– Можешь положить его, – проговорила я, тронутая этой сценой больше, чем ожидала.

Укрыв хозяина меховым черным одеялом, Сайлас неохотно отступил. Вновь разложив у изголовья Брана целебные травы, я наконец-то смогла облегченно вздохнуть. Оценив результат своих трудов, я не смогла сдержать улыбки. Целительница во мне была довольна. Теперь можно было немного передохну́ть.

Ноги будто налились свинцом. Словно силы нарочно дожидались момента, когда с делами будет покончено, чтобы насовсем меня покинуть. Судя по тому, как посерело небо за окном, близился рассвет, а я еще не сомкнула глаз. Кое-как доковыляв до мягкого кресла, я рухнула в него и уснула прежде, чем голова успела коснуться бархатной обивки.

Глава 18. Бран

Первым, что я почувствовал, был запах лаванды и мяты. Я словно перенесся в детство, когда мы сбегали с братом в вересковые поля тайком от родителей и носились босиком по росистой траве наперегонки с козлоногими бе́кке[9].

Ощущение было необычным. Признаться, я совсем его не ждал. Я помнил, как меня свалил с ног очередной приступ, вызванный проклятием, так, что я, скрученный мучительной болью, едва успел доползти до кровати.

Я предполагал, что, как обычно, проснусь, окруженный медным запахом крови, нестерпимой болью и густым беспросветным одиночеством. Но вот я пришел в себя и не чувствовал боли. Хотя с правой рукой было явно что-то не так.

Я поднес ее к глазам, задумчиво осмотрел белую повязку, успевшую уже немного пропитаться кровью. Неужели кто-то из слуг меня перевязал? Я приподнялся на локтях и медленно сел. Мой взгляд упал на чистую простынь и разложенные на ней сухие травы. Значит, запах мне не почудился. Краем глаза я заметил движение, обернулся и застыл, потрясенно раскрыв рот.

В кресле, уютно свернувшись калачиком, как кошка, дремала Кара. Ее высокая грудь под тонкой ночной сорочкой медленно поднималась, алый рот был слегка приоткрыт, на лице темнел завиток серо-сизой пряди. Сорочка слегка задралась, обнажив длинные, стройные молочно-белые ноги.

Кара вздохнула и вновь пошевелилась во сне. Я невольно засмотрелся на нее, боясь пошелохнуться, чтобы не разрушить этот волнующий момент. Сейчас ведьма не была дерзкой и яростной, в ней читалась уязвимость, беззащитность и столь знакомое безнадежное одиночество.

До боли захотелось укутать ее в теплый плед, сгрести в охапку, заключив ее хрупкое изящное тело в крепкие объятия, где она наконец-то сможет разрушить колючую изгородь, которой оплела себя по жизни, почувствовать себя защищенной, спокойной и счастливой.

Я невольно подался вперед, и кровать подо мной предательски заскрипела. Кара вздрогнула и пробудилась. Сонный взгляд ее грозовых глаз коснулся моего лица, стремительно обретая ясность. Поспешно одернув сорочку, Кара закусила губу. Ее щеки опалил румянец. В моей же груди зародилось довольное урчание. Не думал, что эта дерзкая ведьма умеет так соблазнительно краснеть. Я ощутил странное покалывание в сердце, гадая, что это могло означать.

– Ты очнулся. – Голос Кары после сна был томным и хриплым.

По коже побежали мурашки, я вздрогнул, подавив невольную дрожь. Придав лицу невозмутимый вид, я пошевелил перевязанными пальцами.

– Твоих рук дело?

Ведьма кивнула. Я помолчал, испытывая странное волнение. Я был уверен, что она меня ненавидит и уж точно не станет заботиться о раненом враге.

– Спасибо. – Я хотел сказать твердо, но изо рта вырвался лишь хриплый шепот.

Кара пожала плечами, как будто она сейчас не перевернула мой мир с ног на голову.

– Я сделала, что могла. Но, к сожалению, когтей на правой руке ты лишился.

Я недоверчиво прищурился. Конечно, мне было дьявольски жаль моих когтей, я даже не мог выразить насколько, но она правда не понимала, что сделала для меня сегодня?

Обо мне никто не заботился уже несколько десятков лет, с тех пор как на Двор обрушилось проклятие. Не то чтобы кто-то сильно проявлял заботу до того момента. Родители были в этом не сильны, они скорее могли сделать лед тверже, чем растопить его. Единственным, кто делал мое существование более терпимым, был Слоан.

Меня трогало его теплое отношение, хоть я и не показывал виду, стараясь во всем походить на отца. Я был старшим сыном, наследником престола и каждый день выслушивал от родителей, каким правителем обязан стать.

Холодным, жестоким, непреклонным, таким же, как они. И я старался, видит Тьма, я хотел угодить им, почти убедил себя сам, что я именно такой. Но сейчас я смотрел в дымчатые глаза Кары, мерцающие, как серый речной жемчуг в лунном свете, и чувствовал, как мое сердце наполняется странной щемящей болью. Мне не хотелось, чтобы мгновение заканчивалось, ведь то была сладкая боль. И я скорее сгину, чем позволю ведьме принижать собственные поступки, когда они заслуживают наивысшей похвалы.

Подавшись вперед, я сжал ее ладони в своих.

– Никогда не умаляй своих заслуг, мэй лэра́н, – произнес я, четко выговаривая каждое слово. – Ты помогла мне сегодня. Хоть я и привык к боли, но не чувствовать ее сегодня при пробуждении было исключительно приятно.

Ведьма склонила голову набок, скользя по мне выразительным изучающим взглядом. Во рту пересохло, кожа пылала, казалось, меня облили чем-то легко воспламеняющимся и подожгли.

– Что? – произнес я, поразившись тому, как странно прозвучал мой голос, словно принадлежал кому-то другому, более чувственному, открытому, страстному фейри, такому как Слоан, да упокоит Тьма его душу.

– Кажется, я ошиблась насчет фейри, – прошептала она, и дерзкая улыбка коснулась ее губ. – Вы… вовсе не жестокие коварные чудовища, какими вас считают.

Я вслушивался в голос ведьмы, наслаждаясь его теплотой и бархатом, не в силах оторвать глаз от