моего мысленного океана. В ее глазах все еще стоит ужас, но поверх него теперь легла жесткость. Она ненастоящая. Это хлипкий спектакль, который с головой выдает нервное передергивание ее плеч. Но этого достаточно.

Я тычу в кнопку открытия дверей, прежде чем эта решимость успеет испариться, и одной рукой резко распахиваю решетку. Внутри тусклая лампочка освещает пространство, бледно мерцая. Я бросаю на него короткий, настороженный взгляд, потому что это пространство маловато даже длямоего комфорта, а ведь не я только что вылез из кедрового сундука.

Она, блядь, сейчас сорвется.

— Закрой глаза, — приказываю я, прижимая ее к своей груди и вталкивая нас внутрь.

Я стараюсь сделать все быстро — закрываю решетку, хлопаю рукой по кнопке, — но у нее начинается гипервентиляция еще до того, как лифт с рывком приходит в движение. Ее тело дрожит, как осенний лист, прижимаясь к моему, и мои руки инстинктивно обвиваются вокруг ее плеч.

— Это ненадолго, — обещаю я, хотя и не знаю почему.

Должно быть, это потому, что она такая маленькая, такая напуганная, такая… уязвимая. Должно быть, поэтому я чувствую желание укутать ее и прижать к себе. Должно быть, поэтому я чувствую эту ответственность, словно мне вдруг хочется ее защитить. Это тревожное чувство в животе бурлит и переворачивается, и я не могу дать ему название, но это какая-то странная смесь гнева и нежности, и — твою же мать.

Может, именно это и чувствует Ник.

Неудивительно, что он такой ебанутый.

Руки Лавинии сжимаются в кулаки, захватив две пригоршни моей рубашки так крепко, что я чувствую их дрожь у себя на ребрах. Я бы узнал эту дрожь где угодно. Это вибрация сдержанности, доведенной до самых краев чьих-либо возможностей.

Она задыхается:

— Я не могу, я не могу, я не... — и каждый дюйм ее тела кажется невероятно напряженным, словно она сделана из камня.

В попытке заставить ее сфокусироваться, я спрашиваю:

— Когда они поместили тебя туда?

Ее лоб впивается в мою грудину, а спина дергается от частого дыхания.

— Сразу же, — говорит она, подтверждая мои опасения.

— И все это время?

Дерганый кивок.

Пиздец.

В глубине моего сознания скребется еще одно подозрение, и пока лифт со скрипом ползет вверх, я позволяю себе озвучить его.

— Это был не первый раз, верно? — Ее лоб перекатывается по моей груди, и я наклоняю голову, наблюдая за ее напряженным лицом. — Как часто? Давай, скажи мне.

Суть в том, чтобы заставить ее говорить — думать. Но ее ответ настолько мгновенный, что ей, очевидно, вообще не пришлось об этом задумываться.

— Постоянно, — хрипит она, вздрагивая, когда лифт трясется. — Если я не слушаюсь, он... иногда раз в месяц. Иногда каждую неделю. Иногда каждый день. — Ее дыхание ускоряется, и я понимаю, что она думает об этом: о том, как оказалась в ловушке в этом крошечном ящике, не в силах пошевелиться или вырваться.

Когда она обмякает, я чувствую почти облегчение — её тело просто сдалось под натиском этого стресса. Я всё равно невольно выругался, прижимая её к себе; то тревожное чувство в глубине души вернулось снова. Внезапно я пожалел, что не вырубил её еще там, внизу. Если она всё равно собиралась отключиться, это хотя бы избавило бы её от лишних переживаний.

Я держу пальцы на ее яремной вене, пока лифт поднимается. Ее пульс сильный, но слишком частый. Голова запрокинута набок, все еще неся на себе отпечаток напряжения даже в бессознательном состоянии, а кожа липкая, прохладная на ощупь. Столь многого можно было бы избежать, имея разведданные и надежный план, и я мысленно отчитываю всех нас троих, когда лифт, наконец, со скрежетом останавливается.

Реми ждет так близко, что его татуированные пальцы с силой распахивают решетку еще до того, как дверь перестает скользить. В ту секунду, когда он видит нас, он замирает, и между его бровей залегает складка.

— Что случилось? — выдыхает он, распахивая решетку до конца. — Что, блядь, с ней случилось?

Я наклоняюсь, чтобы подхватить ее под колени, и поднимаю на руки, прорываясь вперед.

— Набери ванну, — говорю я, проходя мимо него. — Теплую, но не слишком горячую.

— Сай, — говорит он, провожая взглядом ее обмякшее тело. — Скажи мне, чтослучилось! Она выглядит, блядь, мертвой!

В его голосе звучит нотка разъяренной паники, которая заставляет меня остановиться, и я поворачиваюсь к нему.

— Послушай меня, Реми, — я жду, пока его безумные глаза встретятся с моими, чтобы сказать: — У нее шок. Она обезвожена. Нам нужно согреть ее и поставить капельницу. Понял?

Он исчезает еще до того, как я заканчиваю говорить, бросаясь в ванную. Секунду спустя я слышу бульканье набирающейся воды, поэтому я кладу ее на ближайший диван и принимаюсь за ее одежду. Сначала я стаскиваю с нее ботинки, сотрясая ее тело, когда с силой их сдергиваю. Я как раз отбрасываю в сторону второй, когда возвращается Реми. Серебряные пряди его волос стоят дыбом в той особой степени хаоса, которая говорит мне, что последние четыре часа он дергал себя за них, но когда он убирает их с глаз и опускается на колени на пол рядом с ней, чтобы разорвать упаковку иглы для капельницы, я понимаю, что его голова соображает именно так, как мне нужно.

— Ты знаешь, как это делать?

Его зеленые глаза медленно поднимаются к моим.

— Знаю ли я, как пользоватьсяиглой?

— Справедливое замечание, — бормочу я, переходя к изголовью дивана, чтобы стянуть рубашку вверх по ее телу, через голову, скользя по безвольным рукам. — Давай снимем с нее лифчик, прежде чем ты вставишь ее.

Раздевать ее кажется менее странным, чем должно было бы: Реми стягивает штаны и нижнее белье с ее бедер, пока я вожусь с лифчиком. Я засунул обе руки ей под спину, нащупывая застежку, когда Реми нависает над ней, чтобы прикоснуться к татуировке на бедре. Я смотрю, как шевелятся его губы, когда он считает концы звезды, но он не смотрит на нее.

Он смотрит на нее.

— Винни, — шепчет он, убирая в сторону ее волосы и хмурясь, глядя на ее расслабленное лицо. — Эй, просыпайся. Почему она не просыпается?

Вместо того, чтобы признаться, что я не знаю, я наконец-то расстегиваю лифчик — пиздец какие бесячие, чересчур замороченные, блядские штуковины — и швыряю его через всю комнату.

— Ставь капельницу, сейчас же.

Реми реагирует мгновенно: опускается на пол рядом с ней и вскрывает спиртовую салфетку. Я смотрю, как он берет ее руку в свою. Его татуированные пальцы поворачивают ее кисть, обнажая синяки на костяшках,