но он не задерживает на них взгляд, хотя я чертовски хорошо знаю, что ему этого хочется. Он протирает салфеткой вену на тыльной стороне ее ладони, а затем осторожно перехватывает иглу, прицеливаясь. В этом весь Реми. У него самые твердые руки из всех, что я когда-либо видел, и когда он склоняет голову, нахмурив брови от сосредоточенности, в его взгляде читается та же лазерная концентрация, с которой он вбивает искусство в чужую кожу.

Я так заворожен тем, как он вводит иглу под ее кожу, что даже не замечаю, что позади меня кто-то стоит.

— Что за хуйня?

Бросив быстрый взгляд через плечо, я вижу безучастное лицо Ника. Пожалуй, это самая длинная его фраза с той самой ночи, как мы вернулись с обрыва. Должно быть, он услышал шум, потому что в последнее время он почти не высовывается из своей спальни. Он вообще забил на пары. На мамины звонки не отвечает. В пятницу он лишь для галочки заявился на бой Реми и сразу же свалил заниматься бог знает чем. Не сказать, что он многое пропустил. Празднование вышло на удивление мрачным и коротким, а какой-то новичок, которого мы зовем Мошонка, прямо в лоб спросил меня, где Герцогиня.

Реми не вздрагивает при звуке голоса Ника.

— Пошел вон, — бормочет он, нажимая на клапан. У меня наготове кусок пластыря, оторванный от рулона, и он плавно берет его, не отрывая взгляда от иглы, и аккуратно прикрепляет ее к коже.

Тот факт, что Ник без рубашки, одетый лишь в свободные спортивные штаны, говорит мне, что он, вероятно, уже был в постели. Он стоит в дверях выпрямившись, как струна, темные глаза прикованы к обнаженной девушке, занимающей сейчас его диван. Его губы шевелятся, пытаясь подобрать слова, но те никак не выходят. Пока, наконец, он не выдавливает:

— Какого хрена она здесь делает?

Я отворачиваюсь, скрипя зубами, борясь с инстинктом толкнуть, ударить и причинить боль.

— Я поехал и забрал ее. И правильно, блядь, сделал, потому что иначе она, вероятно, была бы уже мертва, ебаный ты идиот.

Реми быстро разматывает трубку, и у него по-прежнему тот лазерный фокус, но я вижу, как в его глазах назревает буря.

— Что случилось? — спрашивает Реми. — Что они с ней сделали?

Они. Мне стоит огромных усилий, чтобы не развернуться, не спросить Ника, о чем, блядь, он думал, не сказать ему, что этоон сделал это с ней, но я просто снова прижимаю пальцы к ее яремной вене, ища пульс.

— Она была заперта в деревянном сундуке четыре дня.

Движения Реми запинаются, и он поднимает на меня взгляд, сдвинув брови.

— Что? Почему?

На это я могу лишь невесело усмехнуться.

— Она сказала, что ее отец часто так делал — в качестве наказания. И если хочешь знать мою догадку? — Я поворачиваюсь и сверлю брата злым взглядом. — То, что ему пришлось забирать дочь у парня, который месяцами над ним насмехался, сделало Лайонела слегка агрессивным.

Обычно мне трудновато читать Ника. Я не уверен, когда он научился так хорошо скрывать свои реакции и закрашивать их чем-то другим, но я знаю, что это произошло где-то в старших классах. И в чем настоящая загвоздка? Его время на Южной стороне лишь сделало его в этом еще лучше. Он ушел злым подростком с каменным лицом, а вернулся этим пустым, стоическим солдатом. Отчасти поэтому я могу поверить ему, что он отправился на юг, чтобы расследовать смерть Тейт, но я все еще не могу ему доверять. Как я вообще могу доверять тому, кто прячется от меня?

Но сейчас он не прячется.

Я вижу, как сила осознания обрушивается на него, словно кувалда, и впервые за многие годы мне кажется, что я наконец-то вижу своего брата. Я вижу, как у него перехватывает дыхание, и как краска сбегает с его лица. Я вижу вспышку ненависти к себе в его глазах, сопровождаемую чем-то настолько темным, что это похоже на горе, и мне хочется сказать: да. Да, обратного пути нет. Это не какая-то детская ссора на площадке. Это нечто настолько масштабное, что даже то, как он хандрил в этой башне последние четыре дня, не сравнится с его тяжестью.

Однако у меня нет возможности ничего сказать.

Прежде чем Реми врезается в него.

Я даже не заметил, как он пронесся мимо меня, и, судя по тому, как глаза Ника смотрят сквозь Лавинию, он тоже. Ник отлетает назад, врезаясь в стену. Это темное, скорбящее выражение даже не покидает его лицо.

— Кто дал тебе право? — огрызается Реми, набрасываясь на него с еще одним толчком. — Думаешь, раз ты Брюин, то владеешь всем в этой ебучей башне?

Третий толчок, от которого Ник бьется головой о стену, выводит его из того оцепенения, в которое его поверг вид Лавинии. Он бросается вперед, отталкивая Реми, и рычит:

— Откуда, блядь, я должен был знать, что он с ней сделает?

Глаза Реми сужаются в щелочки, его чернильные мышцы напрягаются и перекатываются, когда он подходит к Нику.

— Тебе было плевать. Тебе всегда плевать. Ты делаешь все, что хочешь, а последствия в пизду.

Маска опускается на лицо Ника, превращая его в камень.

— Попизди мне тут. Сколько там той дряни ты вынюхал на этой неделе?

Я срываюсь с дивана до того, как удар Реми достигает цели, но недостаточно быстро, чтобы остановить его.

— Эй! — рявкаю я, тщетно пытаясь схватить его за рубашку. Ответный удар Ника заставляет Реми отшатнуться в сторону, но он отскакивает с хуком в челюсть Ника. Звук получается не из приятных, как и то, как Ник врезается в журнальный столик, сваливаясь в напряженную кучу, в то время как лампа мигает и гаснет.

Энергетика этой стычки была странным отражением пятничного боя Реми, который был напрочь лишен его обычного блеска и тяги к шоу. На тот поединок было тяжело смотреть: Реми бился жестко, но как-то слишком уж отчаянно. Из нас троих он всегда лучше всех умел проигрывать. Для него драка — это не про победу. Это про искусство, про возможность показать толпе нечто прекрасно-порочное. Обычно Реми получает удовольствие на ринге — безумное, извращенное, но все же удовольствие. Но в его неумолимых джебах и беспощадных хуках не было ни капли артистизма, и даже после, когда он сидел в раздевалке, потный, окровавленный и одержавший полную победу, он не выглядел счастливым.

Он просто смотрел на меня снизу вверх, пока кровь лениво текла из рассеченного носа, и спросил:

— Тебе