пластик — высохший, но всё еще издающий отчетливый запах маркера, — прежде чем вернуть щетину к моим волосам.

Наступает затяжное мгновение, когда мои глаза закрываются под ритм щетины: тянет назад — отпускает, тянет — отпускает, и я даже не пытаюсь расшифровать, что это значит. Я знаю, что слабое тепло удовлетворенного комфорта в моей груди ненастоящее. Просто это намного лучше, чем быть в коробке. Но я всё равно чувствую это, и на секунду становлюсь текучей и расслабленной, растекаясь в жесткой, мощной колыбели тела Реми.

А потом я чувствую его.

Его член твердо упирается в мою поясницу.

Постепенно мои мышцы снова напрягаются, и Реми, со своей интуицией, издает глубокое мычание.

— Это твоя кожа, — шепчет он, обнимая меня, чтобы коснуться коленей, которые я притянула к груди. — Я никогда не видел, чтобы чьи-то синяки выглядели так красиво. Они болят?

Я тяжело сглатываю, кивая, но теперь я знаю, что должна сделать. Почти облегчение — знать цену. Забавно, что раньше я считала себя выше этого, словно мое тело было настолько священным, что это слишком большая плата. Сейчас я легко завожу руку назад, нащупывая твердость под денимом его джинсов.

Он тихо выдыхает, перехватывая мое запястье и отводя его.

— Дело не в этом, Винни. — Осторожно он кладет мою руку мне на колени, возобновляя движения расчески по моим волосам. — Дело в фиолетовом. Мне нравится, как это выглядит, а не как болит.

Это бы выбило меня из колеи, будь я изначально в нормальном состоянии. А так — легко откинуться обратно на него, принимая передышку за чистую монету. Возможно, придет время, когда мне придется отплатить за всю эту нежность. И когда оно настанет, я клянусь помнить то, что чувствую сейчас: эту безмерную благодарность за само существование места, где есть тепло, простор и мягкость. Это не значит, что я забуду о непредсказуемости этих мужчин — их бросает то в жар, то в холод: в одну минуту они свирепы, в другую — милы. Это бесконечные американские горки, и сейчас я слишком измотана, чтобы делать что-то еще, кроме как ловить моменты взлетов и готовиться к падениям.

Долгие, нежные поглаживания и знакомое тепло тела Реми погружают меня в глубокий, всепоглощающий сон. Это мирно. Спокойно. Полная противоположность тому, кем, как я знаю, являются эти мужчины — агентами хаоса.

И я слишком хорошо понимаю: это не продлится долго.

Глава 3

Ник

Я не уезжаю от башни. Мысль о том, чтобы сидеть в тачке, дожидаясь зеленого на светофорах, оказавшись в ловушке тишины собственного дыхания, заставляет мою кожу стягиваться. Вместо этого я иду пешком, направляясь на юг по Авеню, борясь с притяжением двух одинаково разрушительных и мощных магнитов. Тот, что вцепился мне в спину, грозится утащить меня обратно на запад, к Герцогам, к семье, к Лавинии.

К людям, которые меня ненавидят.

Я ушел так быстро, что даже не подумал надеть рубашку, а октябрьский воздух становится прохладным. Твою мать, я едва не забыл захватить кроссовки, прежде чем сбежать по лестнице; от одной мысли о том, чтобы задержаться в этой башне хотя бы на секунду дольше, мой желудок сводит судорогой. И хотя челюсть всё еще ноет от удара Реми, я сбежал, как сучка, не из-за его кулака.

А из-за нее. Лавинии. Моей Ласточки с перебитыми крыльями.

Вид её на этом диване, с желтушной кожей, фиолетовой и в синяках, с проступающими ребрами, нанес мне удар куда более сильный, чем кулак Реми когда-либо мог бы. Всё дело было в мысли о том, что она откроет глаза и посмотрит в мои, потому что я провел последние четыре ебаных дня, пытаясь их забыть, и — ладно.

Ладно, я ссыкло.

Мне плевать, кто об этом знает.

Мои пальцы крепко сжимаются, эмоции захлестывают меня, дикие и яростные. Когда я оставил её у отца, я знал, что это наказание. Я просто не думал...

Да, мудак, ты просто не хотел думать.

— Чего бля? — спрашивает какой-то торчок, и я резко останавливаюсь. Он прислонился к сетке-рабице, натянутой на витрине магазина, его левый глаз дергается. — Ты назвал меня мудаком?

— Не-а, — говорю я, вздрагивая от осознания того, что произнес эти слова вслух. На секунду мои мышцы напрягаются и подрагивают в предвкушении драки. Но махать кулаками с Реми не помогло, и я сомневаюсь, что избиение какого-то нарика что-то изменит. — Извини, мужик.

Я ускоряю шаг, доходя до угла и игнорируя тягу в спине. Возвращение закончится еще одним избиением. Я никогда в жизни не видел Реми таким взбешенным, таким диким. Даже после Тейт. Сегодня вечером он был подобен ужасу. Очередной раунд ждет меня, если я попытаюсь вернуться в башню. Это и так ясно.

Я подавляю крик, со всей силы врезав кулаком в жесткий металлический уличный знак.

Удар! Нахуй Лючию.

Удар! Нахуй Переса.

Удар! Нахуй Северную сторону.

Удар! Удар! Удар! Удар! Удар!

Я бью, и бью, и бью, пока знак не покрывается вмятинами и кровью. Если костяшки и болят, я этого не чувствую из-за онемения. Только один человек заслуживает удара. Один. И я не могу выбить себе собственные ебаные зубы, не так ли? Поэтому я позволяю другому магниту, тому самому, который давал мне чувство цели последние два года, тащить меня туда. В мой второй дом.

На юг.

Путь достаточно долгий, чтобы меня перестало трясти от ярости, когда я вижу гудящую над головой, словно маяк, неоновую вывеску «Убежища». Холодно, но несмотря на то, что я без рубашки, я чувствую только жар и нетерпение. Я петляю между машинами и подхожу к парадной двери. Мы с этим местом, Бархатным Убежищем, давно знакомы. Я был здесь, когда Дэниел вешал вывеску. Я был здесь, когда мы десятками заносили кровати, устанавливали систему безопасности, рыли фундамент для Ямы. В каком-то смысле это место — в большей степени мое наследие, чем башня когда-либо была.

Я трачу секунду на то, чтобы посмотреть на него снизу вверх, на все его окна и пустые пространства. Было время, когда при виде этого здания я бы гудел по-другому, наэлектризованный предвкушением спуска в подвал. К тому времени, как мы перевезли Лавинию в это место, Дэниел уже установил для меня закон. Никакого больше времени наедине с ней. Он сказал, что я слишком заинтересован, слишком вовлечен.

«Никогда не позволяй своему члену выписывать счета, которые твоя задница не сможет оплатить, Бруин».

Дэниел всегда был хорош в этом — заставлял