— Издохла! — злобно процедил один.

— Нет, еще живая, берегись! — предупредил другой, обойдя ее и оглядев со всех сторон. — Сейчас она опаснее всего: вот лежит, а может вскочить и накинуться…

— Ба, вскочит, как она теперь вскочит!

На расстоянии шага от них на задних лапах сидела собака. Она все еще не могла прийти в себя от возбуждения, облизывала свою окровавленную лапку и злобно рычала. Начали собираться люди. Они окружили волчицу, разглядывали ее, выражали свое удивление. А первые двое отправились к логову. Один из них наклонился и заглянул внутрь.

— Ага, вот они. Шестеро!

Железным крюком своей палки он вытащил одного из волчат. Волчонок сейчас же пополз назад, но чабан придавил ногой его шею. Малыш дернулся, поцарапал лапками землю, но не издал ни единого звука.

— Все они таковы: хоть прибей его, не подаст голоса. Это тебе не собака.

— Мешок! Скорее дайте сюда мешок! Марин, держи!

Молодой парень схватил волчонка за голову. Принесли мешки и засунули в них пятерых оставшихся волчат. Лес огласился веселыми криками. Победа была полной. Победил человек…

Так в то страшное утро была убита волчица-мать и пленены шесть маленьких волчат. Пятерых разобрали охотники, а одного — сильного и упрямого — того самого, которого Калю первым вытащил из логовища, он оставил у себя. Сначала волчонка днем и ночью держали взаперти в старом пустом хлеву. Калю сильно привязался к маленькому пленнику, приносил ему молоко в блюдце, учил его есть. Он часто ласкал волчонка и раскатисто смеялся — даже тогда, когда тот, рассердившись, пытался укусить его руку.

— Привыкнешь! Привыкнешь, дружок, не сердись! Не видать тебе больше леса! Наш ты теперь. Успокойся, и здесь неплохо…

Но волчонок как будто не понимал его слов и искал случая показать свои зубы. Покончив с обедом, он вырывался из рук Калю и, спрятав голову между передними лапами, спешил скрыться в самый темный угол.

Иногда Калю выводил его на воздух и играл с ним посреди двора:

— Погуляй, дружок, осмотрись! Здесь теперь твое царство.

Но волчонок стоял, расставив свои длинные, сильные лапы, и смешно мигал непривыкшими к солнцу глазами. Иногда он отправлялся бродить по двору, вызывая всеобщее беспокойство. Первыми настораживались собаки, в особенности Каракачан, — он разорвал бы волчонка на куски, если бы Калю не было рядом. Индюки с криком разбегались, как только замечали, что он приближается к ним. Гусыни крякали, а гусаки с шипением подскакивали к нему, преисполненные гнева и ужаса. Однажды вечером на него неожиданно напала молодая, только что отелившаяся корова — еще немного, и она поддела бы его на рога, но волчонок вовремя отскочил и притаился у Калю между ногами. Как будто понял, что только у него найдет защиту. Чабан радостно подхватил его на руки и прижал к груди.

— Ну что, дичок, теперь понял, кто твой самый верный друг? Веди себя смирно.

И волчонок действительно понял. Он поднял голову, — его горячее дыхание коснулось лица Калю — и, как ребенок, спрятал голову ему под мышку. Чабан прижал к себе его теплую мордочку, потом спустил его на землю и сделал шаг вперед — волчонок покорно и доверчиво двинулся следом за ним.

С этого дня между человеком и зверем завязалась молчаливая крепкая дружба.

В тот год осень наступила рано. С гор дули северные ветры, которые встречались с восточными, такими же холодными. Лес быстро пожелтел, птицы улетели на юг, притихший скот дрожал от холода в поле. Овец выгоняли на пастбище только днем, а ночевали они в селе, в загонах.

Калю каждое утро открывал ворота загона, и стадо само направлялось в поле. Чабан медленно шел следом за овцами, покачиваясь на своих коротких ногах, держа на плече палку с накинутой на нее безрукавкой. Собаки следовали за ним; впереди всех — Каракачан, а у самых ног чабана двигался волчонок. Калю начал выводить и его. Овцы понемногу привыкали к нему, молодые собаки — тоже. Только Каракачан косо поглядывал на него и огрызался. Но волчонок почти не отходил от чабана: куда бы он ни пошел, волчонок следовал за ним по пятам, как тень. Он двигался медленно, с опущенной головой, молчаливый и безучастный ко всему окружающему.

Иногда Калю подшучивал над ним, но волчонок смотрел на него утомленным и грустным взглядом. Тогда пастух запускал руку в торбу, отламывал большой ломоть недопеченного кукурузного хлеба, которым кормил собак, и бросал ему. Волчонок жадно проглатывал его. Впрочем, он постоянно был голоден. Постная пища его не насыщала, а Калю избегал давать ему мясо из страха, как бы не одичал.

Канули в прошлое те блаженные утра, когда заботливая мать кидала ему в пасть наполовину разжеванные куски еще теплого мяса.

По вечерам по телу его вдруг пробегала какая-то странная дрожь. Он вытягивался на своих сильных ногах, поднимал голову, навострял уши, впиваясь взглядом во мрак. Его волновал каждый звук, малейшее трепетание веток. Временами он устремлялся вперед, неспокойно обнюхивал землю и втягивал носом воздух, словно не слышал сердитого зова чабана.

— Дичает! — с огорчением думал Калю. Бесится, как только стемнеет. Но надо подождать — приручится…

Наступила зима. Овцы по целым дням лежали в загоне. В те времена на каждом дворе самое важное был загон — агыл — как его называли. Под него отводили заднюю часть двора, обносили ее плетнем и вдоль всей северной стороны устраивали невысокий соломенный навес. Остальная же часть загона оставалась неприкрытой. В теплые ночи овцы спали под открытым небом. Но во время дождей и зимних вьюг они собирались под навесом и дожидались утра, не сомкнув за ночь глаз. Снаружи, вдоль ограды сооружали низкие собачьи конуры. Каждая собака имела свою конуру, свой сторожевой пост. Чабан обходил двор каждую ночь, и плохо приходилось собаке, если он не заставал ее на месте.

В эту зиму и для волчонка выделили место близ загона. Сначала его оставили там на свободе, но он убежал из конуры. На вторую ночь его закрыли внутри — он прорыл себе ход и вылез. Привязали его веревкой — перегрыз ее. Тогда Калю рассердился, вбил в конуре крепкий кол и посадил волчонка на железную цепь. Волк смирился. Он лежал на соломе, но не свернувшись клубком, как собаки, а на передних лапах, положив на них голову, словно готовясь к стремительному прыжку. Всю ночь глаза его светились, как два пылающих уголька. Куда бы ни отошел чабан, повсюду следовал за ним этот горячий взгляд.

Но днем волчонок был очень послушным, смирным, почти трусливым. Однако незадолго до рождества случилось событие, которое взволновало