все село. В этот день резали свиней к празднику. Допоздна в каждом дворе слышались крики и пронзительные визги закалываемых животных. Над дворами поднимались облака мутного дыма, воздух был насыщен запахом паленой щетины, горелого мяса и крови.

На дворе у Калю тоже закололи огромную свинью. Опалили ее на огне и начали вычищать внутренности. По двору сновали люди с окровавленными по локоть руками. Повсюду чернели лужи крови. Собаки лизали окровавленный снег и немилосердно кусали друг друга, волчонок тоже был там. Но он стоял в стороне, высунув язык и навострив уши; тело его подрагивало от возбуждения. Люди поглядывали на него и, забавляясь, бросали ему кое-какие обрезки.

— Возьми, волчонок, поговел и будет!

Калю сердился: не надо давать ему мяса, чтобы не ожесточать его запахом крови.

Но вот кто-то бросил ему внутренности свиньи. Волчонок зажал их между лапами, и не прошло и минуты, как разодрал их и проглотил большими кусками. Окружающие наблюдали за ним, изумляясь его жадности. До вечера Калю не спускал с него глаз. Он успокоился лишь тогда, когда привязал его к колу в конуре. Притихло заснувшее село. Над улицами и заснеженными крышами светила ущербная луна. Тихо было и в доме Калю. Он, как холостой парень, спал вместе со стариками. Около полуночи отец проснулся встревоженный. Ему показалось, что сквозь сон он слышал какой-то странный крик. Он открыл глаза и прислушался. Крик повторился — протяжный, далекий, словно из-под земли. Чей это был крик — человека или животного?

— Калю, Калю, проснись!

Калю, привыкший спать начеку, вскочил и сел на подстилке.

— Что случилось, тятя? Зачем меня будишь?

— Слушай, слушай!

Крик повторился — на этот раз он был более явственным: два отрывистых гавканья, напоминающих собачий лай, и протяжный крик — что-то среднее между человеческим плачем и воем собаки.

— Что это такое?

Но Калю не ответил. Он вскочил, схватил верхнюю одежду — спал он, как всегда, в онучах — и бросился на двор.

— Не слышите, что ли — волчонок воет! — крикнул он на ходу, захлопывая за собой дверь.

Чабан остановился посреди двора. Слышался бешеный лай соседских собак, но здесь все молчало. Он кинулся было к загону, но остановился: в это время из конуры волчонка послышалось знакомое, уже отрывистое, словно собачье, гавканье и протяжный волчий вой. Дрожь пробежала по телу бывалого чабана. Он бегом пустился к конуре, крепко сжимая в руке кизиловую палку, которую на всякий случай схватил в сенях.

Отдалившись от конуры, насколько позволяла цепь, волк выл, присев и подняв морду к месяцу.

— Волчо, волчо, замолчи! — крикнул ему Калю. Но волчонок продолжал выть; он словно не замечал его — даже не пошевельнулся. Тогда чабан ударил его по шее. Животное пошатнулось, но сразу же приняло прежнее положение и продолжало сидеть, расставив лапы, устремив взгляд в пространство. Последовал второй удар. Волчонок съежился и вполз в конуру. Калю наклонился, заглянул внутрь и тут же отскочил: его встретил пламень двух безумных глаз, блеснули оскаленные зубы, раздалось зловещее щелканье челюстей. Разъяренный чабан схватил палку двумя руками, засунул ее в конуру и стал с силой толкать волка, пока не почувствовал, что тот, жалобно скуля, свернулся в глубине конуры. Только тогда Калю оставил его в покое и пошел поглядеть собак. Он нашел их забившимися в конуры, перепуганными до смерти; даже храбрый Каракачан дрожал.

На утро и еще в течение нескольких дней после этого в селе только и говорили о волчьем вое.

Отец не раз говорил сыну:

— Слушай, Калю, выгони ты этого зверя. Пойми, сынок, волк всегда останется волком, волк собакой не станет. Навлечешь ты с ним беду на наш дом…

То же самое говорили на селе. Некоторые уже на весь двор смотрели, как на чумной. Люди потрусливей не смели пройти мимо. Молва о волчонке разнеслась по всей округе. При встрече крестьяне из соседних сел спрашивали Калю:

— Как волчонок? Растет? Все еще терпите его в селе?

Но Калю стоял на своем. Он посмеивался, качал головой и говорил всем:

— Потерпите, люди добрые, увидите, каким верным другом станет мне волчонок.

И, подозвав волка, ласково трепал его за уши, дразнил. Волчонок уже понимал, что с ним шутят, и отвечал веселой игрой — грубоватой, смешной, неуклюжей — волчьей игрой!

Но к концу весны случилось нечто такое, что рассердило и смутило даже Калю, его верного защитника.

Дело было в конце мая. Как-то под вечер волчонок дремал в своей конуре, а на дворе, неподалеку от нее, возились поросята. Заслышав особенно громкое хрюканье, волчонок открывал глаза, окидывал поросят затуманенным, равнодушным взглядом и снова засыпал. Но вдруг озорники начали бороться перед входом в конуру, и один отбросил другого прямо в нее. Поросенок перевернулся и повалился волку на голову. Сонный зверь ощутил что-то теплое и мягкое, на него пахнуло запахом живого мяса, и он сам, должно быть, не понял, что произошло дальше. Послышался пронзительный визг, остальные поросята разбежались, женщины, бывшие на дворе, подняли крик. Пока прибежали мужчины, прошло больше минуты. Когда Калю с отцом вырвали поросенка из волчьей пасти, они увидели, что у него выедены внутренности и перегрызено горло.

Старик расшумелся, а Калю не проронил ни слова. Он взял цепь и крепко привязал волка. Зверь лежал, съежившийся и неподвижный, сознающий свою вину; только лукавые глаза смотрели боязливо и недоверчиво. Калю одной рукой поднес к нему поросенка. В другой руке он держал крепкую дубинку. Волчонок подскочил и ухватил мясо зубами; в тот же миг последовал удар дубинкой по шее. Пришлось повторить его, чтобы зверь выпустил добычу. Волчонок попятился, злобно поглядывая то на поросенка, то на чабана. Калю тоже глядел на него и молчал. Игра повторилась. Опять то же самое. Тогда рассвирепевший чабан оставил поросенка в зубах у волчонка и поднял дубинку. Он колотил его до тех пор, пока избитый зверь не подполз, задрожав, к его ногам. Чабан ткнул ему в морду окровавленный труп поросенка, но тот заскулил и пугливо отдернулся, не спуская с Калю взгляда, исполненного мольбы и покорности. Чабан злорадно рассмеялся.

— Ну, что, понял наконец, что можно и чего нельзя, а, дурачок?

Действительно, в тот день, в тот час волчонок постиг глубокую истину: он имел право только на то, что ему давала человеческая рука. Он поднялся и лизнул эту руку — смиренно, благодарно, почти с любовью. С этого дня между человеком и зверем был заключен мир и достигнуто понимание. Человек торжествовал.

— Ну, что я вам говорил, — смеялся он, — может, мягче не станет, но хороводы водить с