Теперь Ли Лунчжэнь усмехнулся. Рассказ Лю Биня и вырвавшееся признание Ци замкнули в его голове логический круг понимания.

Он сел напротив Ци Цзинь Юэ.

— Может, поговорим начистоту, Ци? Сомневаюсь, что такой, как ты, захочет жениться на жабах рода Чжао. Этим озабочены Мао и Ян. Значит, ты волнуешься не из-за приданого. Подделки это или нет — что тебе за дело, Золотая Луна? А между тем тебя колотит от злости. Ты хотел обшарить дом, чтобы узнать, не брал ли Чжао вещей жреца Вэня? Вовсе нет. Ибо зачем тогда поручать Лю Биню собирать безделушки, а самому рыться в хранилище библиотеки? Лю сказал, что ты целый час перебирал книги Чжао: «Искусство войны» Сунь-цзы, «Законы войны почтенного У», «Методы Сыма», «Вэй Лао-Цзы», «Три стратегии Хуан Ши-гуна» и перетряхивал другие военные трактаты. Зачем? Что ты ищешь, Цзинь Юэ?

Золотая Луна обмяк и сильно побледнел, но ничего не ответил.

— Судя по разочарованию на твоей физиономии, ты полагал, что нужная тебе книга именно в доме Чжао? Почему?

Золотая луна не стал отрицать очевидное, и мрачно прошипел.

— Потому что… дурак. Этот старый вояка Чжао, похоже, вообще ничего не читал.

— Но что за книга-то? Судя по всему, ты именно ради неё на службу устроился и про лисёнка всё выдумал…

Золотая Луна вскинулся и возмущённо отрёкся от возводимого на него поклёпа.

— Ничего я не выдумывал! Моя трактовка — правильна, и вчерашние события это подтвердили!

Ли Лунчжэнь не нашёл, что возразить. Он сам решил, что принц Чунь невиновен и уверил в этом императора. Но тогда — кого обвинять?

— Хорошо, но так что ты искал в доме Чжао?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ЛУННОЕ БЕЗУМИЕ

Ци Цзинь Юэ тяжело вздохнул и нехотя признался.

— Книгу Вэня. Я видел её лишь однажды. Случайно открыл на столе учителя. Там были заклинания. Я запомнил только одно, потом пришёл Вэнь и надавал мне подзатыльников за излишнее любопытство. После его ареста книга исчезла. В храме её не было, а дом Вэня разграбили, пока меня держали в каталажке. Когда я вышел — там осталось только пепелище. Я полагал, что её забрали в дом Ван или Сун, но там её нет.

— Понимаю. В домах Ван и Сун ты принят и давно все закоулки облазил. И ты решил, что она у Чжао? Или в домах Шэнь или Цао?

— А что бы вы на моём месте решили, господин Ли?

— Что она сгорела во время пожара.

Золотая Луна тяжело вздохнул, стукнул кулаком по столу и вместо ответа очень грязно выругался.

— Так чем ценны записи Вэня-то? Там что, был рецепт бессмертия? — иронично поинтересовался Ли Лунчжэнь.

Ци язвительно усмехнулся и колко спросил.

— Ну вы же сами удивлялись, что я в двадцать один год — знаток антиквариата. Не мудрено. Если начать изучать антикварное дело в утробе матери, к двадцати только азы и постигнешь. Но заклинание Вэня «Голос вещи» дало мне такое понимание сокровищ, что спорить со мной уже пять лет даже маститые знатоки не осмеливаются.

Ли Лунчжэнь усмехнулся.

— Я не мистик. Вот мой перстень. Какова его история? — Ли стянул с пальца печатку и протянул его Ци Цзинь Юэ.

Тот не смутился, сжал в пальцах перстень и замер, точно окаменев. Ли Лунчжэнь был уверен, что сейчас ему расскажут интересную сказку, и даже приготовился посмеяться, но Ци, подержав перстень в руках ровно столько, сколько нужно, чтобы сгорело полпалочки благовоний, вернул перстень хозяину.

Он ухмыльнулся.

— Мне жаль, господин Ли. Никакой истории. Его заказал ваш прадед на свадьбу внука, вашего отца, у мастера Мо Даляна. Но ваш отец носил его совсем недолго, после свадьбы он растолстел, и перстень стал давить ему палец. Он отдал его своей супруге, велел сохранить на свадьбу первенца. Его первенец — вы. По достижению семнадцати лет мать вам отдала перстень. Всё, что помнит это украшение, — синий бархат на дне фамильного ларца. Уж извините.

Ли Лунчжэнь оторопел: Ци ни в чём не ошибся. Даже в цвете бархата на дне фамильного ларца! Но коли так…

— Ты же держал в руках копье Чжао! Кто убил принца? Хочешь сказать, что историю кольца ты прочёл за минуты, а тут оглох и ослеп? — рявкнул Ли Лунчжэнь.

Ци Цзинь Юэ опустил голову, разминая левую руку пальцами правой, потом заговорил.

— Вот уж не думал… — он умолк, пожевал губами и тяжело вздохнул, — ладно, человек вы приличный, а я иначе просто не смогу объяснить, что видел. И потому, — хмуро продолжил он и, видя, что Ли хочет возразить, остановил его жестом руки, — я доверюсь вам.

Золотая Луна быстро поднялся, принёс с полки вещественных доказательств копье Чжао, которое уже доставили в судебный магистрат, подтянул к себе лист бумаги, воровато оглянулся и, взяв кисть, написал десяток иероглифов.

— Сожмите копье, прочтите заклинание и внимайте.

Ли Лунчжэнь хмыкнул, положил руку на древко и пробежал глазами по записи Ци.

…В его глазах потемнело, веки страшно отяжелели, а дух словно растворился в воздухе. Он спал и не спал, словно грезил наяву, и сны калейдоскопично сменяли друг друга. Перед ним развернулся целый мир, сотканный из образов, которые, казалось, были глубоко врезаны в его память, но при этом совершенно новы. Он видел юных воинов, отражающих натиск врагов. Звук стали, лязг доспехов, предсмертные крики — всё проникало в самую душу.

Затем картинка сменилась. Теперь он — на краю топкого болота, из которого поднимался густой туман, скрывая нечто зловещее. Сквозь туман едва побивалось мутное марево луны. Где-то вдали раздавались булькающие звуки и уханье неведомых существ, наполняя воздух первобытным страхом.

Но вскоре возник пыльный, сыроватый угол какого-то хранилища. Затхлый запах пыли и плесени щекотал ноздри. Он видел свитки, покрытые паутиной, и пожелтевшие от времени фолианты.

Внезапно атмосфера изменилась. На смену мраку пришло солнце. Перед ним раскинулся императорский лагерь, полный жизни и суеты. Он видел шатры, украшенные алыми полотнищами, слышал гомон придворных, топот копыт, ржание лошадей — всё это смешивалось в единую симфонию, пробуждая азарт и жажду победы. Каждый образ, каждое ощущение, каждое мгновение этого видения впивалось в память, как клещ.

Он видел издалека, как первый принц шёл по тропинке и с каждым шагом углублялся в чащу. Лес вокруг становился всё гуще, тени — длиннее, а воздух — прохладнее. Но принц не чувствовал ни усталости, ни холода. Его сердце билось в предвкушении власти, сладкой и пьянящей. Он представлял себе, как будет