(решала). Жесткий, прагматичный специалист по серой логистике, способный достать специфические грузы и провести их через любые границы в обход международных санкций и эмбарго. Работает исключительно за деньги, не имеет политических привязанностей.

Генерал отложил докладную записку.

— Это сложная партия. Ланцев, или как его будут звать завтра, будет контролировать очень важный канал информации в Европе. Он будет один. Без права на ошибку.

Заместитель Председателя посмотрел на Серова.

— Поезжайте на конспиративную квартиру. Объясните ему диспозицию.

В квартире родителей Лены пахло корвалолом. Сборы шли в тишине, которую нарушали только щелчки замков чемоданов.

Лена работала быстро. Она укладывала только самое необходимое: детские вещи, смену белья, аптечку. Семейные фотографии, памятные сувениры и книги оставались на полках. В новой жизни, которая начиналась через несколько часов, для прошлого не было предусмотрено места. Фамилия Ланцевых должна была исчезнуть из всех домовых книг и официальных реестров.

Мать Лены, Анна Петровна, молча помогала укладывать детские комбинезоны. Ее движения были дергаными, нервными. Она то и дело порывалась что-то сказать, но натыкалась на сосредоточенный взгляд дочери и замолкала.

Отец, Николай Степанович, сидел в глубоком кресле у окна. Он не принимал участия в сборах. Старый инженер, он слишком хорошо понимал значение черных служебных машин, которые время от времени появлялись в их дворе. Он смотрел на внука, который возился на ковре с пластмассовым танком. Привязанность к мальчику была его слабостью.

— Писать-то будешь? — глухо спросил отец, не оборачиваясь.

Лена замерла над открытым чемоданом.

— Буду, папа. Как только устроимся. Ты же знаешь, командировка сложная, направление закрытое.

Она говорила ровно, строго придерживаясь легенды о «длительном выезде в торгпредство». Сказать правду — значило подставить родителей под удар. Безопасность семьи теперь напрямую зависела от их неосведомленности.

— Письма будут приходить на адрес тети в Горький, — добавила Лена, закрывая последний чемодан. — Она перешлет.

Николай Степанович коротко кивнул. Он не верил в торгпредство, но правила игры принимал.

Во дворе негромко дважды просигналили. Звук был коротким.

— Пора, — произнесла Лена.

Прощание заняло меньше минуты. Анна Петровна всхлипнула, прижимая дочь к себе, но Лена быстро отстранилась, сохраняя контроль над эмоциями. Николай Степанович крепко обнял внука, затем дочь.

— Береги его. И сама… береги себя.

У подъезда ждала неприметная черная «Волга» с плотно задернутыми шторками на задних окнах. Водитель в штатском молча подхватил чемоданы и убрал их в багажник. Лена села на заднее сиденье, прижимая к себе сына. Машина плавно тронулась с места, оставляя позади старый двор, фамилию и прошлое.

Через сорок минут они были на конспиративной квартире. Просторное помещение с казенной мебелью встретило их запахом свежего ремонта и пустоты.

Я ждал их в гостиной. Теперь я не Ланцев и не Синица. На мне был серый костюм западного кроя, на столе лежали новые документы и билеты.

— Как доехали? — я подошел к жене, забирая у нее спящего ребенка.

— Да все хорошо, — ответила Лена.

Она подошла к столу и посмотрела на новые паспорта.

Я кивнул. Семья воссоединилась, но теперь это была другая ячейка — без истории, без корней, за пределами советского права.

— С этого момента Ланцевых больше нет, — произнес я, глядя на жену. — Учи новые данные. Вылет завтра утром.

Я положил на стол два темно-красных заграничных паспорта. Ввод в игру начался. Прошлая жизнь осталась за порогом конспиративной квартиры.

Утром мы ехали в служебном микроавтобусе с плотно задернутыми шторками. Маршрут лежал в Шереметьево, откуда мы должны были вылететь стыковочным рейсом через Восточный Берлин в Европу.

Водитель в штатском вел машину ровно, без рывков, но на подъезде к Ленинградскому проспекту внезапно свернул на второстепенную улицу и углубился в парковую зону. Микроавтобус мягко затормозил на пустой аллее, скрытой за деревьями от основных магистралей.

Дверь салона отъехала в сторону. В лицо ударил влажный, промозглый столичный воздух. На асфальте, подняв воротник плаща, стоял Серов. Рядом с ним стояла моя мать. Или мать Ланцева — теперь эта граница навсегда стерлась.

Мама с помощью Серова поднялась в салон. Она была матерью чекиста. Вся ее жизнь состояла из бесконечных ожиданий и внезапных исчезновений сына. Она не стала задавать вопросов «куда», «зачем» и «насколько».

Ее внимательный взгляд за несколько секунд изучил пространство микроавтобуса. Она отметила дорогие кожаные чемоданы без советских бирок. Оценила мой серый костюм-тройку явно не отечественного пошива. Считала мою скупую моторику — последствия ранения, о котором ей, разумеется, никто официально не сообщал. Мать сложила картинку мгновенно. Это было прощание перед долгим расставанием.

Она сделала шаг к Лене. Две женщины обнялись — крепко, без лишних движений.

— Берегите друг друга, — ровным голосом произнесла мать, отстраняясь.

Затем она перевела взгляд на внука. Мальчик сидел на сиденье, с интересом разглядывая бабушку. Это был самый тяжелый момент. Я видел, как дрогнули плечи матери. Как на долю секунды в ее глазах появился блеск, выдающий внутреннее напряжение. Она осторожно поправила воротник куртки на ребенке, провела сухой ладонью по его волосам.

Наконец, мать повернулась ко мне.

Мы смотрели друг на друга в тишине салона. В этом коротком зрительном контакте уместились все несказанные слова. Мои извинения за то, что лишаю ее возможности видеть, как растет внук. Ее понимание того, что сын принадлежит не семье, а государству.

Она не стала читать нотаций. Она просто сказала.

— Я буду скучать, сынок.

— Так надо, мам, — я коротко кивнул и крепко обнял ее.

Она развернулась и вышла из микроавтобуса. Серов захлопнул сдвижную дверь. Водитель глухо лязгнул рычагом коробки передач, и машина плавно, набирая скорость, покатилась по аллее к выезду из парка.

Зал официальных лиц и делегаций в терминале Шереметьево-2 был изолирован от суеты и шума основного аэровокзала. Толстые стекла гасили гул турбин взлетающих лайнеров, превращая панораму летного поля в немое кино. В комнате пахло дорогим табаком, кожей массивных кресел и крепким кофе.

Мы с Серовым сидели друг напротив друга. Лена и сын прошли пограничный контроль час назад по своим документам прикрытия. Сейчас они находились в транзитной зоне, ожидая посадки на рейс.

Говорить было не о чем. Все инструкции получены, легенда заучена до уровня мышечной памяти, каналы экстренной и плановой связи зафиксированы. Серов курил, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.

Дубовая дверь бесшумно открылась. На пороге стоял полковник Зуев.

Он был одет в строгий гражданский костюм, в руках держал потертый кожаный портфель. Зуев приехал и этот факт говорил о многом.