— Ты понимаешь, что это значит, Алексей Николаевич?

— Понимаю, — ответил я. — На меня открыта охота.

— Именно, — она повернулась ко мне. — Видимо для него ты представляешь угрозу.

Алина вернулась с чайником и чашками. Поставила на стол, налила чай.

— Тамара Осиповна, — сказал я. — У меня к вам просьба. Очень важная.

— Слушаю.

— Мне нужна информация о артефактах- поглотителях.

Она нахмурилась.

— Поглотители? Зачем они тебе?

— Долгая история.

— И ты думаешь, он в старых хранилищах?

— Я надеюсь, — ответил я. — Других зацепок у меня пока нет.

Тамара Осиповна замолчала. Посмотрела в пол, покусывала губу. Потом встала, подошла к шкафу, достала старую, потрёпанную папку.

— Здесь, — сказала она, кладя папку на стол, — список хранилищ, которые были опечатаны ещё при царе Горохе. Некоторые из них не открывали десятилетиями. Возможно, даже столетиями. Там могут быть артефакты. В том числе — поглотители. Я посмотрю. Если что найду — сообщу тебе.

— Спасибо! — ответил я и с удовольствием принялся поглощать горячий чай с пирожками.

* * *

Следующий день выдался хмурым, но сухим. Небо затянуло серой пеленой. Я стоял у окна в прихожей Тамары Осиповны и смотрел на улицу, отодвинув край тяжёлой портьеры.

— Долго ты будешь маячить? — спросила она из комнаты. — Проходи уже, кофе стынет.

— Я волнуюсь, — честно признался я, отходя от окна.

— Это заметно, — Тамара Осиповна сидела на своём обычном месте, у стола, и помешивала ложечкой в чашке. — Но глупо. Ты же сам хотел этой встречи.

— Хотел, — кивнул я, садясь напротив. — И сейчас хочу. Просто…

— Просто боитесь, что вас увидят, — закончила она. — Правильно боитесь. У Зарена длинные руки. И в городе его людей больше, чем мы думаем.

— Поэтому я и пришёл к вам.

Она усмехнулась.

— Умный ход. Старую больную женщину втянуть в свои авантюры. Бессовестный вы человек, Алексей Николаевич.

— Бессовестный, — согласился я. — Но с Катей хочу встретиться.

— Соскучился? — поняла старушка.

— Соскучился, — кивнул я.

— Понятно, дело молодое.

Тамара Осиповна вздохнула, поставила чашку, поднялась. Прошла к шкафу, достала с верхней полки маленькую, окованную медью шкатулку.

— Держите, — сказала она, протягивая мне.

Я открыл. Внутри, на бархатной подложке, лежал небольшой кулон — серебряный, с тёмным, почти чёрным камнем в центре.

— Что это?

— Морок, — просто ответила Тамара Осиповна. — Старая вещь. Ещё от моей бабки досталась. Она говорила, что в трудные времена надевала его, когда нужно было пройти незамеченной.

— И он работает?

— Если знать, как его активировать, — она взяла кулон, поднесла к губам, что-то прошептала. Камень внутри вспыхнул тусклым серебристым светом. — Теперь он настроен на вас. Наденьте и не снимайте, пока не вернётесь. Никто вас не узнает. Даже если посмотрят прямо в лицо.

Я взял кулон, надел на шею.

— Спасибо, Тамара Осиповна.

— Не за что, — она отвернулась, снова села к столу. — Только верните его в целости. И сами вернитесь. Катя заслужила нормальный обед, а не похороны.

— Постараюсь.

* * *

Кафе называлось «Уютное» — и оно действительно было уютным. Маленькое, на пять столиков, с клетчатыми скатертями и живыми цветами на окнах. Я вошёл первым, огляделся. Никого из знакомых. Только пара пенсионеров за дальним столиком и официантка, протирающая бокалы.

Я сел в угол, откуда было видно и вход, и улицу. Морок работал — я проверил себя в зеркале, висящем у вешалки. Вместо моего лица там было чужое, незнакомое. Другая форма носа, другой разрез глаз. Даже цвет волос казался темнее.

«Умели же раньше вещи делать», — подумал я.

Дверь открылась, и вошла Катя.

Она была прекрасна. Тёмные волосы рассыпались по плечам, на ней было простое платье, которое я видел впервые. Она оглядела зал, не узнавая меня, и я поднялся, снял кулон на секунду, чтобы она увидела моё настоящее лицо.

— Лекс, — выдохнула она и подошла.

Я надел кулон обратно. Официантка проводила Катю к столику, подала меню, но мы даже не открыли его — смотрели друг на друга.

— Как ты? — спросила она, наконец.

— Жив, — ответил я. — Как видишь.

— Это я вижу, — её голос дрогнул. — А где ты был? Что случилось? Алина рассказала… но она сама ничего толком не знает.

— Слушай, — я взял её руку. — Я не могу тебе всего рассказать. Не сейчас. Потому что это опасно. Для тебя. Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее.

— Я не боюсь.

— А я боюсь, — сказал я. — За тебя.

Она замолчала, сжала мою ладонь.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Не рассказывай. Но тогда скажи хотя бы, что ты здесь. Что ты… настоящий.

— Настоящий, — улыбнулся я. — Живой, настоящий, прямо перед тобой.

Мы заказали обед. Говорили о пустяках — о погоде, о новых фильмах, которых я не видел, о странном заказе в Архиве, который Катя разбирала вчера. Обычные разговоры. Такие, какие бывают у людей, которых не разделяют магия, проклятия и охота Зарена.

Катя смеялась — и мне казалось, что её смех разгоняет тучи за окном. Она рассказывала, как Алина вчера уронила стопку формуляров и перепутала все листы, как Костя пытался флиртовать с новой сотрудницей, а та оказалась женой его же бывшего однокурсника.

— Представляешь, он так растерялся! — Катя чуть не поперхнулась чаем. — Стоял, красный, как рак, и бормотал что-то про «уточнить формулировку».

Я улыбался, кивал, слушал.

И вдруг…

Внутри, там, где затаился Резонанс, что-то шевельнулось.

Я замер.

— Лекс? — Катя заметила моё напряжение. — Что с тобой?

— Ничего, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Показалось.

Резонанс дёрнулся снова. Не больно — так, словно зверь, который спал в норе, проснулся, принюхался и снова свернулся клубком. Я почувствовал, как пульсация проходит сквозь грудную клетку, поднимается к горлу и затихает, растворяется где-то в плечах.

— Точно ничего? — Катя нахмурилась. — Ты побледнел.

— Устал, — соврал я. — Не выспался. Всё хорошо, правда.

Она не поверила. Я видел это по её глазам — испуганным, внимательным. Но она не стала спрашивать дальше. Только сжала мою руку крепче.