Шрифт:
Интервал:
Закладка:
На крыльце своего дома стояла Антонина Петровна и призывно махала мне рукой:
– Поди сюда.
Клим кивнул и скрылся в доме Ольховых, я же направилась в сторону Ветровой.
– Зайди-ка ко мне, – позвала она.
Я немного удивилась, но отказываться от приглашения не стала.
– Постой тут, – сказала она, когда мы вошли в сени, и скрылась за дверью, которая вела в кухню.
Через минуту Антонина Петровна вернулась, протянула руку к моему лицу и торжественно разжала кулак. На ладони у нее блестел перстень из дешевого металла с внушительного размера черепушкой по центру.
Я нахмурилась, силясь понять, что бы это могло означать.
– Ну и вкус у твоего жениха, конечно, – покачала она головой.
– Это не мой, – призналась я.
– Как не твой? Это ты зря, Гунар-то видный мужчина…
– Да нет, перстень не мой.
– Батюшки святы! – Антонина Петровна спешно перекрестилась, трижды. – Это кто ж мне такую гадость подкинул?
– Почему сразу подкинул? – насторожилась я. – Такое уже случалось?
– По счастью, впервой…
– Наверное, Ксюша забыла, – предположила я. – Вещица массивная, с такой на пальце убираться неудобно.
– И то правда, – обрадовалась старушка. – Так оно и есть, так оно и есть, – говорила она таким тоном, точно пыталась себя в этом убедить.
Я же внимательно за ней наблюдала. Пожалуй, сегодня она была гораздо спокойнее, чем вчера. Вероятно, слухи о смерти еще одной соседки не успели до нее дойти. Впрочем, явится за кольцом Ксюша, дойдут и слухи. Я почти не сомневалась, что перстень принадлежит девчонке.
– Чаем-то напоить, раз зашла? Хочешь, Гунара зови своего. И его напою, пирогами накормлю.
Я сразу вспомнила о том, как Вера Петровна рассказывала мне, что предостерегала Ольховых угощаться выпечкой Ветровой.
– С удовольствием, – ответила я. – А Гунар занят, дела у него.
– За кольцо-то не ругал? – спросила Антонина Петровна, когда мы уселись за кухонным столом.
– Обошлось.
Она налила мне чай, а сама пить не стала. Поставила на стол тарелку с пирожками и принялась рассказывать, где какая начинка.
– Гостей ждете? – спросила я, взяв тот, что с капустой.
– Сын должен заехать сегодня. Жду вот его. Надеюсь, дождусь…
Я нахмурилась, а она пояснила:
– Тоже дела какие-то. Вечно у вас, молодых, дела.
Я предположила, что сыну старушки, должно быть, лет шестьдесят, и улыбнулась.
– Ты бери еще пирожок-то. И Гунару своему захвати. Имя у него, конечно… С военных лет такого не припомню. Он у тебя откуда будет?
«Из преисподней», – так и подмывало меня сказать. К счастью, не дожидаясь моего ответа, старушка продолжила:
– Зато у тебя имя какое! Елена. Как матушка моя. Елена Николаевна Гречихина, царствие ей небесное. Сильная была женщина. Как и ты.
– Я? Ну что вы, совсем нет.
– Не спорь, я же вижу, – старушка хитро прищурилась, разглядывая меня.
Я несколько раз повторила про себя фамилию матери старушки и наконец поняла, что меня смутило. Если верить тому, что разузнал Димка, покойную сестру Антонины Петровны звали Марией Матвеевой. То, что у сестер фамилии разные, легко объяснялось замужеством Ветровой. Сестра же, судя по всему, до замужества не дожила и должна была бы носить фамилию матери. Однако первая была Матвеевой, вторая – Гречихиной. Выходит, отцы у девочек были разные. Что неудивительно, старушка уже упоминала, что с войны ее отец не вернулся.
Антонина Петровна продолжала внимательно на меня смотреть.
– А знаешь что, идем в комнату. – Она поднялась со стула, держась за поясницу.
Я отправила в рот последний кусочек очередного пирога и последовала за ней.
– Вот, – она подошла к кровати и показала на одно из многочисленных фото, висевших на стене, – матушка моя.
Со старого, пожелтевшего снимка на меня смотрела симпатичная женщина с тугим пучком на голове, в темном платье с высоким воротничком. Рядом с ней стояла девочка лет десяти, а на руках у нее сидела еще одна, лет трех. Я сразу догадалась, что на снимке Антонина с сестрой Машей.
– Красавица, а на руках у нее вы?
– Нет, сестра моя, Мария. Я-то подле матери стою. Меня в то лето коротко постригли. Ох, как я переживала, как плакала… Хотя пора хорошая была, счастливая. Помню, для этой фотографии мне платье у соседей брали, у них девчонка на два года младше меня была. Видишь, коротковат подол-то?
– Я бы не заметила.
– А я все помню. И бант Машкин помню. – Тут старушка неожиданно громко расхохоталась. – Волосенки у нее жиденькие были, не в мать. А тогда и вовсе три пера торчало. Думаешь, как мы ей такой огромный бант привязали?
– Не знаю, – растерялась я.
– А никак. Положили на голову для фото и велели тихо сидеть.
– А она?
– Послушалась. Она все понимала, золотым ребенком была Машка. Мать-то целыми днями на работе впахивала, а я вроде няньки. Однажды даже в школу ее брать с собой пришлось. Ох, времена были.
– Вы говорили, ваш отец погиб на войне, – аккуратно начала я.
– Отцы у нас разные. Но от этого она разве менее родная?
– Нет, конечно, – заверила я.
– Кровиночка моя, – всхлипнула Антонина Петровна. – Ангелочек. Жаль, мало пожила на этом свете. Ну ничего, Маруся, скоро свидимся с тобой.
Она достала из кармана домашнего платья голубой носовой платок с синей окантовкой и промокнула выступившие на глаза слезы.
– Давно ее нет с вами? – осторожно спросила я.
– Давно, Леночка, очень давно. Семьдесят лет с тех пор минуло, а в памяти все живо до сих пор… словно вчера все случилось. Никогда меня не отпустит.
Старушка опустилась на кровать, а я присела на венский стул, который стоял рядом, всем своим видом давая понять, что готова послушать ее историю.
– Всю войну я мечтала, что, когда она кончится, отец вернется и будем мы жить настоящей семьей, что народятся у меня братья и сестры и будет нас человек десять, – она грустно ухмыльнулась. – Но не случилось… Матери моей в сорок пятом еще и тридцати не было. Работа была, дом наш был, дочь была, я-то есть, а счастья личного не было. Да и у кого оно могло быть? Мужиков-то в городе в послевоенные годы было не то что сейчас. А тут немцев во двор поселили, сплошь мужики. Большей частью молодые и относительно здоровые.
– В дом Ольховых? – догадалась я.
– Именно, приспособили его под общагу. Мать-то еще до войны в историческом музее работала, образованная была, языки знала. Хотя и немцы не дураки, по-нашему тоже хорошо шпарили. В общем, завязалось у них с одним… Мартином общение. То он к нам на пироги зайдет, вон как ты сегодня. То лампочку вкрутит, то печь почистит… Так Машка на свет и появилась. А тогда не то что за ребенка от немца, за танцы с таким могли осудить, не принято было. Запросто могли с работы уволить или похуже чего. Я сама тогда ребенком была, первый класс только кончила, но что-то понимала. Мне мать сразу, как Мартин заходить к нам стал, велела помалкивать. Я и