к интригам. Она устроила свою жизнь в Англии, где, как я полагаю, приносит много пользы Франции, но у меня нет к этому ни малейшей склонности. А вы думали, что я шпионка?

– Как ни прискорбно, – отвечает Шарль. – Люди говорят, а я слушал, прости меня Господь. Вы прощаете меня?

Она кивает, почти забавляясь мыслью, что он нуждается в ее прощении. Но слова все равно не идут с ее уст: это все равно что пытаться намеренно вызвать рвоту.

– Вы оказались в той же роли, что и мадам де Ментенон, когда она была гувернанткой, – говорит Шарль, словно желая помочь ей. – Она присматривала за детьми короля и Атенаис в том доме на улице Вожирар. Так ведь, если я не ошибаюсь? Это была сделка, которая дала вам возможность вернуться в Париж. Тайно воспитывать незаконнорожденных детей – это и есть услуга, которую вы оказываете короне.

– Да, я… да, – отвечает Мари с запинкой. Она так привыкла молчать, что произнести это «да» вслух кажется ей предательством по отношению к дочерям, отречением от них. Ведь она очень любит их – своих славных, умных, добрых, веселых девочек. И сопереживает, даже слишком, их несчастным матерям – только подумать, что им пришлось пережить! О нет! Когда она закрывает глаза, под веками проступают капельки света и крови. И все же ей хочется, чтобы Шарль знал эту историю. Нерассказанная история – очень тяжелая ноша.

– Жюдит родила я, – говорит она. – А остальные – приемные.

– Выходит, вы тайно растили Франсуазу и Терезу для короля. Они его родные дочери – королевского происхождения, – но об этом не знают.

Мари кивает.

– Но он знает, – добавляет она, и лицо ее искажается.

– Он знает, – повторяет Шарль. Вдыхает и выдыхает через ноздри. – Да, да, понимаю. Это в точности сказка про Ослиную Шкуру! Тереза – его дочь. Его Тереза вернулась.

Мари снова кивает.

– Тут есть еще что-то? – спрашивает Шарль. – Если, конечно, вы захотите мне рассказать.

– Атенаис, – выпаливает Мари. – Мне рассказывали: ее подозревали в том, что она отравила Терезу-первую кусочком плода. Груши. Из зависти к ее молодости и красоте. Одной из тех сочных румяных груш из сада, ее любимых – да и всеми любимых. Она принесла их роженице в серебряной вазе. Вот почему он хотел, чтобы моя Тереза росла в Париже. А потом, когда от него забеременела какая-то служанка, появилась и моя маленькая Франсуаза. Он боялся того, что способна сделать с девочками Атенаис.

– О боже, Мари!

– Я желаю ему стригущего лишая, чумы и сломанной шеи, – шипит она. – Чтоб ему его хер вонючий отрезали!

Смяв письмо, она бросает его в огонь, и маленькая геральдическая лилия чернеет, сморщивается, а затем исчезает.

– Хотите, я пойду скажу им, чтобы убирались к чертовой матери? – спрашивает Шарль, выпрямляясь, почти беспечным тоном.

– Да, пожалуйста, особенно если сможете перефразировать это в стиле бессмертного члена Французской академии, – отвечает Мари, а затем смеется, и Шарль тоже смеется от восторга, что она рассмеялась.

– Премерзкие люди, – замечает он. – Я-то думал, мы строим рай, но это сущий ад, увешанный множеством зеркал. Конечно же, ваша Тереза не должна туда ехать. Она не поедет. Я так и скажу. Вы их мать, Мари, какими бы ни были обстоятельства их рождения, и прекрасная, любящая мать. Что может сделать король? Заставит нас читать вслух «Ослиную Шкуру» начальнику полиции? Лишит вас содержания? Проживем и так.

Последнее, однако, уже лишнее. Шарль благодарит Бога за то, что Мари словно бы ничего не заметила, и быстро спускается по лестнице.

Мари наблюдает через окно, как он что-то говорит, облокотившись на дверь кареты. Что-то о том, что, принимая во внимание историю его отношений с этой семьей, они считают не вполне уместной встречу короля с Терезой: она может породить ложные выводы или сплетни, привлечь внимание Атенаис или мадам Ментенон. Когда он возвращается, белые лошади уже тронулись. Карета уехала – пока уехала. К Мари понемногу возвращается самообладание.

– Благодарю вас, Шарль, – произносит она с чувством. – Я рада, что вы теперь все знаете.

– Вы, конечно же, можете рассчитывать на то, что я сохраню ваш секрет, – надеюсь, это ясно без слов.

– Я знаю. Как вы думаете, он снова запрет меня в башне? – спрашивает Мари странно легкомысленным тоном. В этот миг она чувствует себя пугающе свободной – как будто конец ее истории еще не написан.

– Репутация «короля-солнце» в последнее время сильно подмочена, новый скандал нанесет ей непоправимый ущерб, а его новая любовница Ментенон полна решимости сделать из него образец христианского правителя. У меня есть чувство, что он способен проявить милосердие.

– Милосердие! – восклицает Мари. – Не знаю почему, но от этого слова меня всегда бросает в дрожь. Жизнь, дарованная им…

– Вы правы, – соглашается Шарль. – Я неудачно выразился. Я хотел сказать, что и в короле может хотя бы раз в жизни проснуться совесть. Итак, что же теперь? Мне пора уходить?

Но Мари не кивает в ответ. Шарль начинает собирать с пола осколки стекла. На кончике его пальца распускается пунцовый лепесток.

– Пожалуйста, не надо, – говорит Мари. – Вы поранитесь.

– Я хочу, – говорит он и начинает плакать, беззвучно, содрогаясь всем телом. Видно, теперь его черед. Он пытается встать. Они совсем близко, так близко, что могут коснуться друг друга. Ему хочется поцеловать ее, но он не должен… и все же наклоняется к ней, влекомый чем-то неведомым, и на мгновение его лоб упирается в ее лоб. Словно ее голова – это дверь.

– Я люблю вас, – бормочет он. А потом: – Простите, мне очень жаль.

– У меня могут быть вши, – говорит она. Зачем? Потому что ей страшно. Потому что она так долго хотела сделаться недоступной для прикосновенной.

– Меня это не пугает, у моих мальчишек вечно вши, – отвечает Шарль, и Мари целует его в губы – всего одну секунду. Дружеский поцелуй, думает он, короткий, нерешительный, но и этого вполне достаточно. Это более чем достаточно! Это очень щедро с ее стороны – одарить его такой милостью.

– Я чувствую себя лягушкой, – говорит он, тут же понимает, в каком гротескном виде представил себя этой шуткой – буквально напросился на сравнение его облика с лягушачьим, – и неуклюже пятится назад, пытаясь вытереть глаза запястьями.

– Но я не хочу, чтобы вы в кого-то превращались, Шарль, – отвечает Мари.

– Я должен идти, – говорит он. – Спасибо за все, Мари, и прошу прощения. Это было… это было непозволительно с моей стороны. Я… – Он ищет подходящую формулировку. Где цитата из Расина, когда она так нужна? На ум приходит только: «Скрываемый огонь сильнее во сто крат», а это совсем не та фраза, которая ему сейчас нужна. Молчи, душа! Пожалуйста, молчи! Ха-ха…

– Это был настоящий Парнас, мадам, – кое-как выговаривает