остался, чтобы помочь привести комнату в порядок, и теперь собирает печальный урожай пустых тарелок.

– Скажите ему, что этого не нужно, мадам, – честное слово, сир, не нужно, – уговаривает Берта, взглядом говоря Мари: «Остановите его!» Ей не по себе, когда мужчина вмешивается в такие дела.

– Мне вовсе не трудно, – говорит Шарль. – О, какой был торт, Анна! Какой торт! Пожалуй, высшее ваше достижение… Нет, позвольте.

Девочки, как обычно, делят между собой остатки угощения. Мари разрешает Шарлю задержаться. Она понимает, что ей будет не хватать этого гостя: его глубоких познаний, его разговоров, его маленьких любезностей. Его чудесного голоса, читающего сказки.

В дверь стучат, и Мари идет посмотреть, кто там. Белль-Белль незаметно стянула бокал шампанского, Франсуаза крутит обруч.

– Только не в доме, – говорит Мими.

Когда Мари возвращается, все мускулы в ее теле напряжены, и мысленно она наполовину в каких-то темных далях. Шарль бросает взгляд в окно и видит карету – судя по характерному виду, дворцовую, – а в руках у Мари он замечет письмо с королевской геральдической лилией. На шее Мари проступают вены.

– Девочки, наверх, – резко говорит она. – Не путайтесь под ногами, пожалуйста, день был длинный, и я хочу поговорить с месье Перро наедине.

Дочери, тоже напряженно притихшие, исчезают.

И Берта, и Анна, и Мими. Все женщины дома, кроме Мари, которая беззвучно закрывает тяжелую дверь и смотрит на Перро.

В коралловой комнате тишина, лишь поленья потрескивают в камине. Шарль никак не может понять, что все это значит. Разве что Мари сердита на него, а этого он не в силах вынести – особенно сейчас, сегодня, ведь он даже не знает, когда увидит ее снова. Он остался здесь в надежде провести еще несколько минут в ее обществе, а она сидит, окаменевшая от гнева, как эриния.

– Я хочу попросить у вас прощения, мадам… то есть Мари, – неловко бормочет Перро. Ну и старый же я болван, думает он. – Должен признаться, я знал, что у Рейни недобрые намерения в отношении вашего салона. Он приходил ко мне и просил помощи в одном деле – это касалось Версаля, – а я струсил. У меня больше нет желания бросать вызов сильным мира сего: я слишком боюсь за себя, но еще и за сыновей – вот мое оправдание. Я люблю их. А потому безопаснее всего ничего не делать. Как бы то ни было, Мари, правда такова: когда я ему отказал, он – не впрямую, но, как мне показалось, вполне внятно – пригрозил вашему салону и всем, кто следует этой моде на contes de fées, как вы сами столь блестяще их окрестили. Он дал мне понять, что среди нас есть шпион, и…

Она молчит. О чем она думает?

– И я должен был рассказать об этом вам, – заканчивает он. – Я сожалею, что не сделал этого.

– Не беда, Шарль, – говорит Мари после паузы, слегка подергивая плечами, словно стряхивая с себя что-то. – Я знаю, кто шпион Рейни, это из моих домочадцев, как ни прискорбно мне об этом говорить, и я поступила с ним подобающим образом. Я обязана была принять решение.

– Так это не аббат? Я думал…

– Нет, не он.

– Вот как. В таком случае, возможно, я был слишком резок с ним. Как вы думаете, мне следует перед ним извиниться? В последнее время в высшем обществе с ним обходятся довольно скверно.

– Не стоит беспокоиться. Вам не за что извиняться, Шарль, ни перед ним, ни передо мной. Он вполне заслужил это. И я понимаю, что вы хотите сказать. Я тоже боялась сильных мира сего – боялась и за себя, и за дочерей. Пожалуй, и сейчас боюсь. Я все еще слишком хорошая, послушная девочка. Девочка, которая говорит себе: те, кто держит в руках бразды правления, не могут иметь дурных намерений.

– Так это правда? – спрашивает Шарль, и в голове у него кое-что проясняется. – Я слышал, что… на летнем балу король танцевал с вашей дочерью Терезой.

– Его карета ждет ее на улице, – отвечает Мари, поднимая бокал шампанского, недопитый кем-то – возможно, обезьянкой, – и осушая его одним глотком. – Вот и письмо. Король находит ее очаровательной. Он хочет видеть ее снова, для приватной встречи в своих покоях. Карета будет ждать столько, сколько потребуется. Чертов кусок дерьма. – Губы ее кривятся, обнажая зубы – оскал животного, которое слишком часто обижали и слишком мало ласкали. Через секунду она, вся дрожа, швыряет бокал в стену. – Чертов кусок дерьма!

– Что он с вами сделал? – настойчиво спрашивает Шарль. Мари качает головой, тяжело дыша.

– Нет, не со мной. Не со мной, не со мной…

– Так с кем же?

– Помните ли вы другую девушку из Версаля, которую тоже звали Терезой?

Он помнит – с тех пор, когда еще был новичком при дворе: миниатюрная, как куколка, девочка с белой кожей, алыми губами и черными волосами. Какая-то юная родственница короля, к которой он питал слабость и которой позволял забираться к себе на колени, как щенку. Людовик устраивал для нее кукольные представления и катания на салазках по мраморным коридорам Версаля. Она играла у его ног. А потом у нее под платьем стал заметен округлившийся живот, что, по словам Кольбера, было большим конфузом. Никто даже не подозревал, что у нее уже начались ежемесячные кровотечения.

Насколько знал Перро, Тереза родила здоровую девочку – при свидетелях, как это принято в Версале, чтобы предотвратить подмену детей, – но вскоре после этого стала чахнуть. По его сведениям, и она, и ребенок не прожили и месяца. Говорили, что король был убит горем. Говорили, что он присутствовал при ее последнем вздохе и прослезился, глядя на то, что сделал со своей любимой.

Теперь, однако, Шарль понимает, что хочет сказать Мари – по крайней мере на это у него соображения хватает. Если принять во внимание возраст и имя дочери Мари Терезы, становится ясно, что ребенок все-таки выжил и был тайно перевезен в Париж. Тереза не родная дочь Мари. А может, и Франсуаза – тоже королевское дитя? Они ведь похожи, как родные сестры. Сколько же незаконнорожденных детей скрывает король по всей столице? Но однако – как Мари оберегает этих девочек, какой дом она им дала! Шарль глубоко тронут ее добротой, настолько, что с трудом сохраняет самообладание.

– Выходит, вы не… не родили их от… Я думал… Я полагал, что у вас было много любовников, – неожиданно для себя признается Шарль. Он сам потрясен тем, как безумно обрадовало его известие, что это не так. Как он смеет! Неужели он действительно так ревновал, хотя это вовсе не его дело?

– Только один. Бонафан, которого казнили.

– И вы никогда не были шпионкой?

– Нет, – отвечает она. – Это моя мать имеет вкус