он. – Я хочу сказать, что ваш салон войдет в учебники истории как высшая точка в развитии французской цивилизации. Вы должны знать, что я глубочайше восхищаюсь вами.

– А я думала, что вы меня любите, – говорит она, решившись. Ее мягкое лицо склоняется к нему – полные губы, маленький подбородок… карие глаза, теплые, как мех, и он понимает, что видит ее. Он видит ее в душе, и она тоже видит его.

– Что?.. – произносит Шарль, и все лицо у него кривится в уродливой гримасе: он все еще не смеет надеяться. Если он все неправильно понял, то лучше бы ему умереть.

– Я была так счастлива услышать это, – говорит Мари. – Хоть я и не могу выйти замуж, я хочу, чтобы вы позволили мне любить вас тоже.

– Пожалуйста… – говорит он. – Это правда?

В ответ – быстрый кивок, а затем поцелуй – настоящий, из плоти и крови. На этот раз она целует его как следует, на французский манер, и они целуются снова и снова – какое облегчение! Если только бывают на свете поцелуи истинной любви, то мы можем заверить, что это был один из них: миг, в котором трепещет вся жизнь, словно мир, отраженный в капле росы.

Сказка о заколдованном письме

Но погодите – задержитесь у камина еще немного. Возможно, вы подумали, что на этом Матушка Гусыня может закончить свою историю, да и впрямь пора, ведь еще чуть-чуть – и нам придется провожать всех посетителей салона в могилу, – однако у меня есть еще одна сказка, которую я хочу рассказать.

Прошло несколько месяцев. Наступила осень – с кровавыми каплями ягод, желудями, орехами и паутиной. По деревьям бежит сок: они втягивают в себя питательные вещества, готовясь к долгому зачарованному сну, а их листья, которые в молодости были просто зелеными, в свои последние часы становятся неповторимыми: пятнистыми, крапчатыми, в красноватых ободках, морщинистыми; цвета пряника, медвежьей шкуры, тыквы, бараньего меха, каши, перепачканного кровью ключа.

Такими цветами Анриетта-Жюли де Мюра может полюбоваться лишь издали, глядя на буйство красок из своей маленькой каменной камеры в Шато-де-Лош, огромном замке IX века в долине Луары, который Людовик XIV сделал тюрьмой для государственных преступников. Ее обзор ограничен одним крошечным окошечком. По ночам она слышит далекий вой волков, а утром первые лучи света пробиваются над горизонтом, как солома из пучка.

Черные волосы Анриетты, не прикрытые париком, убраны назад, платье на ней самое простое.

– Доброе утро, сир, – приветствует она малиновку, которая часто садится по утрам на ее подоконник, соблазняясь крошками, которые Анриетта оставляет между прутьями. Сегодня птичка, которую Анриетта прозвала Черной Душой, держит в клюве какую-то трепыхающуюся добычу. Иногда, когда она пишет письма, Черная Душа даже запрыгивает к ней на стол и словно бы поглядывает на нее снизу вверх. У него такие мягкие перышки, такие острые черные глазки. – Это что, червяк у тебя в клюве, или ты просто рад меня видеть? – спрашивает Анриетта и на мгновение чувствует удовлетворение от своего остроумия.

Вот на что приходится его тратить в эти дни. Вот насколько ей скучно.

Однако в замке Лош ее хотя бы никто не бьет. Ей разрешают пользоваться библиотекой, и она читает книги в огромном количестве; пишет стихи, работает над историей о призраках и сказкой под названием «Король-Кабан». Иногда мастурбирует. Она вынуждена посещать часовню, так что у нее достаточно времени на размышления о вере, и после долгих раздумий она пришла к выводу, что все-таки неверующая.

По крайней мере, заключенным разрешено получать письма. Каждое утро, когда они приходят, Анриетта любит отложить их, наслаждаясь предвкушением, а затем вскрыть и читать – медленно, со вкусом, представляя себе голоса друзей. Сегодня с рассветом пришло письмо от мадам д’Онуа. Милая Мари! Анриетта открывает письмо.

Дорогая Анриетта,

пишу тебе из Парижа, где все благополучно. В своем последнем письме я, кажется, уже сообщала, что мы с Шарлем сумели понять друг друга. И, хотя мы по-прежнему живем на две семьи – как и подобает, принимая во внимание мой статус замужней женщины, – я рада поведать тебе, что мы видимся ежедневно. Мы часто бываем в театре, гуляем по Тюильри, посещаем новые вечера его кузины Телесиллы – ведь она унаследовала «Субботний клуб» от своей подруги, мадемуазель де Скюдери, – а наши сыновья и дочери представляют собой очень веселую картину, когда мы вместе ужинаем по выходным. Хотя мои доходы в последнее время сильно упали из-за потери покровителя, я продала некоторые из своих золотых и серебряных тарелок за недурную цену и понимаю, что мое положение еще не из худших – ведь даже король в последнее время вынужден переплавлять свои тарелки, чтобы финансировать войны.

Я уверена, что Телесилла пишет вам дважды в день.

Возможно, вы уже состоите в переписке и с Шарлоттой-Розой? Я рада сообщить, что она, судя по всему, благополучно обосновалась в аббатстве Жерси-ан-Бри, работает на огороде (она с гордостью описывает мне размеры своей репы!) и, конечно же, сочиняет новые великие произведения. Очевидно, сестры создали там свой собственный остров тихих наслаждений. А еще Шарлотта-Роза писала мне, что работает над мемуарами: «Христианские размышления бывшей мадемуазель де Ла Форс».

Но есть и другие друзья из моего салона, по которым, как я прекрасно понимаю, вы наверняка скучаете. На днях Шарль процитировал мне драматурга Расина – вы знаете, какая у Шарля память на цитаты, – и я подумала, что могу поделиться с вами его словами в этом письме, одновременно умоляя вас не терять надежды снова увидеть тех, кого вы любите:

«Страсть, как ее ни прячь, видна чужому глазу.

Все выдает нас: вздох, движенье, слово, взгляд.

Скрываемый огонь сильнее во сто крат».

Есть ли в вашей комнате свеча, друг мой?

С огромной любовью,

Мари д’Онуа

Да, восковая свеча стоит у Анриетты на столе. Анриетта смотрит на нее.

– Скрываемый огонь сильнее во сто крат, – говорит она вслух. – Скрываемый огонь сильнее во сто крат.

И тут в голове у нее проносится яркая, словно мимолетная вспышка, мысль. На губах появляется улыбка.

Зажегши свечу, Анриетта держит письмо над пляшущим язычком пламени и видит, как под письмом Мари, словно по волшебству, медленно появляется еще один текст, темнеющий на фоне освещенной бумаги, написанный лимонным соком:

Дорогая Анриетта,

пусть никто не надеется, что я откажусь от любви всей моей жизни. Я не могу перестать думать о вас, а потому отказываюсь даже пытаться. С помощью Мари я подкупила горничную, которая сегодня вечером доставит вам посылку с мужской одеждой. Наденьте ее,