— Держишься? — спросил я, не отпуская плеча Натальи.

— Да. С трудом, но держусь. Ещё одного дня мы не выдержим. Медикаментов нет, раненных положить некуда. Машина забрала только тех, кого ещё можно спасти.

Я оглянулся по сторонам и увидел, что на полу ещё лежали бойцы, которые с трудом, но дышали. Кто-то ещё стонал, у некоторых была дрожь и озноб.

— Выходит…

— Все, кого ты видишь…

Ночью я так и не уснул. А уже с самого утра немецкие атаки начались с новой интенсивностью. В очередной раз нам удалось отбиться, но с каждым разом делать это получается всё труднее.

Как и вызывать авиацию.

К вечеру силы меня совсем покинули, и я привалился затылком к сырой глине в окопе. Тело слегка вздрогнуло от холода. Мокрая от пота спина покрылась мурашками, но сил укутаться в лежащую рядом окровавленную шинель не было.

Немного прикрыв глаза, я смотрел вверх. В узкой полоске неба над бруствером уже сгустились осенние сумерки. Солнце почти зашло за линию горизонта, испуская последние лучи этого дня.

От усталости глаза закрылись сами собой. И снова мой сон, который меня не отпускает с первых дней новой жизни.

Голубая линия моря и пикирующий от солнца самолёт. Я маневрирую, уходя к самой земле, вывожу самолёт на вертикаль, и меня прижимает перегрузка. Да так, что не продохнуть. В шлемофоне слышны команды, подсказки и даже немецкая речь. Всё смешалось. Но в этот раз появился какой-то особенный запах…

— Командир, вы как? — услышал я сквозь сон чей-то голос.

Открыв глаза, вновь обнаружил себя в траншее рядом с Нарышкино. Передо мной сидел Володя Васильев, быстро орудуя ложкой в котелке и закусывая при этом куском тёмного хлеба.

Я повернул голову вправо и увидел Николая, стоявшего с двумя такими же котелками.

— Нормально всё, Коль. Заснул немного, — ответил я.

— Вот ужин привезли. Перекусите, — протянул он мне котелок с ложкой и кусок хлеба.

От котелка ещё исходил слабый пар, но вот хлеб уже был по твёрдости соизмерим с сухарём. Я взял котелок двумя руками, металл которого был уже едва тёплый.

Внутри плескалась жидкая пшённая каша. Это был знаменитый фронтовой кулеш, покрытый застывающей плёнкой комбижира.

Коля тяжело опустился рядом со мной, опираясь на глиняную стенку траншеи, и сразу же застучал ложкой внутри своего котелка.

Володя, закончивший с едой, достал из кармана куртки сухарик. Он аккуратно сдул с него налипшие крошки махорки, разломал на три части и протянул нам с Колей по кусочку.

— Спасибо. Кушай, Коляныч. Тебе ещё расти надо, — улыбнулся я, отдавая Васильеву кусочек сухаря.

— Спасибо, Андрей Николаич. Это, конечно, не ваша лётная пайка, но жить можно, верно? — сказал Коля.

Я распробовал принесённую мне еду. По вкусу кулеш отдавал гарью и металлом. Но в данную минуту мне этот фронтовой деликатес казался лучшей едой за две моих жизни. Как будто ничего вкуснее и не бывает.

— Голод, как говорится, не тётка, — ответил я.

— А у меня вот до сих пор от вчерашней «шрапнели» на зубах хрустит, — возмущался Володя, ковыряя в зубах и вспоминая фронтовую перловую кашу под её фольклорным прозвищем.

Я закончил с приёмом пищи и запил водой из фляжки. На горячий чай рассчитывать было глупо. Слишком уж в окопах все ограничены в средствах. Да и костры разводить нельзя.

Осмотревшись по сторонам, я увидел, что все ребята в окопах буквально застыли. Никто не разговаривал, будто бы экономя силы для дальнейшей обороны. В этот момент я полез в нагрудный карман гимнастёрки. Был у меня для ребят один презент, чтобы их порадовать.

Открыв нагрудный карман, я вытащил упаковку из серой пергаментной бумаги с печатью «Наркомпищепром СССР».

— Угощайтесь. Один из главных атрибутов лётного пайка, — протянул я Николаю свёрток.

Это была плитка горького шоколада, которую мне дали в день перед моим убытием сюда. Надо было видеть, какими глазами смотрели два здоровых мужика на эту плитку.

Вова удивлённо моргал, а у Николая его огромное, покрытое щетиной и копотью лицо, вытянулось.

— Товарищ старший лейтенант, это сладкое? — уточнил Володя.

— На упаковке же написано «Шоколад», — проворчал Николай.

— Это… не жалко? — переспросил кто-то из красноармейцев, сидящих недалеко.

Я улыбнулся.

— Подели, насколько сможешь, — сказал я Коле.

Два брата бережно раскрыли упаковку и положили плитку шоколада в ней на цинк из-под патронов. Следом Коля взял нож, готовясь делить плитку на всех.

Его большие, перепачканные глиной, пальцы перехватывали рукоять с хирургической нежностью. В траншее повисла абсолютная тишина. Раздался тихий, сухой хруст ломающегося шоколада. В следующие несколько минут он делил плитку на крошечные квадратики.

— Смотри, правее бери. У кого-то кусок тоньше выходит, — подсказывал Николаю Вова.

Скоро разделение закончилось. Всем, кто сидел близко к братьям, Коля начал передавать маленькие кусочки сладкого деликатеса. Сразу же все начали вспоминать о тех сладостях, которые они ели в детстве и до войны. Кто-то не сдерживался и прятал лицо, чтобы не показывать все эмоции. А кто-то старался быстрее растереть слёзы, вспоминая о доме или погибших родных.

Молодой красноармеец с разбитым носом и перевязанной ладонью, зажмурившись, положил крошечный кусочек шоколада в рот.

— Эх, первое мая вспомнил. Яркое солнце, Любовь Орлова поёт из громкоговорителей. Мамка с папкой рядом идут… Папка помню всегда на демонстрацию брал меня с собой и целый кулёк конфет. Пока идём, я их закидываю себе, — улыбался паренёк.

— Проглот ты, младшой! — воскликнул Митрич, который положил свой кусок шоколада в рот и активно чесался от доставших его вшей.

Молодой парень тихо начал напевать какой-то мотив весёлой песни, но путался в словах.

— Вьётся дымка золотая, придорожная… — тихо пел он, держа глаза закрытыми.

Следом и Коля медленно выдохнул через нос. На него тоже нахлынули воспоминания.

— Ты чего, брат? Вспомнил чего? — спросил Володя.

— Вечер у заводского клуба вспомнил. Галку Матюшину с вот такими… косичками. Я со смены бегу, а она стоит у клуба и прыгает на месте. Снег скрипит под валенками. Лицо румяное у неё. Улыбается…

— Это когда ты хотел ей с получки коробку конфет купить? — улыбнулся Вова.

— Конечно. Я два вагона разгрузил, конфеты купил. Так она меня в кино позвала на «Волга Волга». А через неделю с каким-то шнырём пошла. Вот знал