— И что произошло дальше? — прокурор подошёл ближе. — Господин Османоглу оказывал на вас давление? Принуждал к действиям, на которые вы не соглашались?

Я замолчала. Вспомнила его грубые руки, властный голос, его острый взгляд. Вспомнила, как он стоял надо мной в душе, как он заставлял меня смотреть, как он брал меня жёстко.

Но ещё я вспомнила, как, задыхаясь, шептала ему в шею: «Ещё».

— Он был жестоким, — сказала я медленно. — Иногда он причинял мне боль. Но… я хотела этого. Сама тянулась к нему.

— Вы хотели, чтобы вас били? — прокурор поднял бровь. — Вы хотели, чтобы вас насиловали?

— Это не было насилием! — я повысила голос. — Это был... грубый секс. Это было искусством. Пределом доверия.

— Вас избивали, Карина, — прокурор развернул фотографии, и я увидела свои синяки. Наверное, их сделали, пока я была без сознания. — У вас были гематомы по всему телу. Вы знаете, что это называется побоями?

— Это было по обоюдному согласию.

— По обоюдному согласию? — прокурор усмехнулся. — Вы говорите это сейчас, но мы знаем, что жертвы насилия часто защищают своих мучителей. Это синдром Стокгольма. Вы находились в изоляции, вас лишали свободы, вас запугивали. Это называется манипуляцией.

— Я не жертва, — сказала я твёрже. — Я знаю, что вы хотите услышать. Но я не могу сказать то, чего не было.

Прокурор развернулся к судье.

— Ваша честь, у потерпевшей явные признаки психологической травмы. Она не может адекватно оценивать происходящее. Я прошу приобщить к делу заключение психиатра, которое подтверждает, что Карина Евсеева страдает от посттравматического стрессового расстройства и её показания не могут быть признаны достоверными.

Адвокат Демира поднялся. Это был пожилой мужчина с сединой на висках и цепким взглядом.

— Ваша честь, мы возражаем. Потерпевшая — совершеннолетняя дееспособная женщина. Она даёт показания добровольно. Если суд сочтёт нужным, мы готовы предоставить медицинское заключение о её состоянии, но на данный момент её слова должны быть услышаны.

Судья кивнула и посмотрела на меня.

— Карина Евсеева, вы подтверждаете, что ваши показания даны добровольно и без принуждения?

— Да, ваша честь. — Я посмотрела на Демира. — И я прошу суд учесть, что всё, что происходило между мной и господином Османоглу, было добровольным.

В зале повисла тишина. Психолог в третьем ряду смотрела на меня с ледяным, пристальным вниманием. Её пальцы сжимали чётки в сумке.

Судья что-то записала в блокнот.

— Суд примет ваши показания к сведению. Следующее заседание состоится через неделю, когда будут готовы результаты психиатрической экспертизы. Заседание объявляется закрытым.

Все начали подниматься. Демир медленно поднялся со скамьи. Наши глаза нашли друг друга. Я смотрела на него, и знала, что он почувствовал.

Я сделала свой выбор.

Инна взяла меня за руку.

— Ты сумасшедшая, — прошептала она. — Ты знаешь, что он сидел бы в тюрьме, если бы ты сказала правду. Зачем оправдываешь его?

— Я сказала правду.

Мы вышли из зала, и я почувствовала на себе взгляд. Я обернулась.

Психолог стояла у двери и смотрела на меня с ненавистью.

— Это ещё не конец, Карина. Ты совершила огромную ошибку, выбрав не ту сторону.

Я отвела взгляд и пошла дальше.

37

37

37

Прошло время. Я не знаю, сколько. Дни, недели, возможно, месяц. Я перестала считать.

Я все время думаю о том, как это началось. Всё гораздо раньше, чем я встретила Демира Османоглу. Раньше, чем я взяла в руки кисть. Раньше, чем я вообще что-либо поняла о мире, в котором живу.

Моё детство было очень религиозным. Отец был пастором, и мама тоже служила в церкви. Каждое воскресенье я сидела в первом ряду, смотрела на витражи и слушала, как он говорит о грехе. О дьяволе, который бродит по земле в поисках чистых душ. О том, как важно бояться, быть осторожным, не поддаваться соблазнам. Иногда он брал меня за руку и говорил: «Карина, ты должна быть чистой. Светлой. Не позволяй тьме коснуться тебя».

Я была слишком маленькой, чтобы понимать, что такое тьма. Для меня тьма — это когда выключали свет в подвале церкви, куда мне запрещали ходить. Или когда ночью под кроватью мне чудились чудовища, а я зажмуривалась и шептала «Отче наш».

Я всегда боялась того, что не видела, и отец только подливал масла в огонь. Он показывал мне картины с изображением ада, с истерзанными телами, с демонами, которые тянут к себе руки, и я вскрикивала, а он гладил меня по голове и говорил: «Бойся, дочка. Бойся, и с тобой ничего не случится».

Я боялась. Но ещё я фантазировала. Я придумывала миры, где тьма была не ужасной, а красивой, где демоны были не чудовищами, а героями, которые ждут, чтобы их полюбили, чтобы их спасли. В моем мире не было зла. Было добро, с которым плохо поступили.

И я рисовала свой мир — сначала в тетрадках, потом на холстах. Я рисовала тьму, которая обнимает свет, которая ласкает его, которая шепчет ему на ухо, что бояться нечего. Я не знала тогда, что это называется искусством. Я просто рисовала то, что чувствовала.

Потом я выросла. Поступила в академию искусств, и мои рисунки стали откровеннее. Я показывала их родителям, когда приезжала домой на праздники. Я хотела, чтобы они гордились мной, чтобы они увидели, что я стала настоящим художником.

В тот день я пришла к ним с папкой, полной эскизов. Я была счастлива и взволнована, я не сомневалась, что они поймут меня.

Отец открыл первую страницу, посмотрел и долго молчал. Потом он закрыл папку и положил её на стол.

— Что это?

— Это мои работы, пап. Я занимаюсь эротическим искусством.

— Эротическим? — он переглянулся с матерью. — Ты хочешь сказать, что рисуешь порнографию?

— Нет. Это про любовь. Про страсть. Про то, что люди чувствуют друг к другу.

— Про страсть?… Ты рисуешь обнажённые тела. Ты рисуешь то, что должно быть скрыто от чужих глаз. Ты рисуешь… грех.

Я пыталась объяснить. Говорила о красоте человеческого тела, о выражении эмоций через линии и цвет. Но он не слушал.

— Ты больше не моя дочь. Я не растил тебя для этого.

Отец отвернулся от меня тогда и больше никогда не говорил со мной. Мама пыталась звонить, но разговоры были короткими и