открыла глаза в тот момент, когда он проник языком мне в рот и начал лизать и всасывать каждый его уголок. Я чувствовала, что он не просто целовал, а пожирал мои губы своей страстью. Его действия были отчаянными и нетерпеливыми, словно я была его бесконечной зависимостью.

Мы не виделись всего неделю. Я боялась представить, что было бы с нами за год разлуки.

Мои глаза были прикованы к его, пока он продолжал всасывать и кусать мои губы. Я похлопала его по левому плечу, как только поняла, что задыхаюсь.

Демир сразу освободил мои губы, укусив мою нижнюю губу, и прижался лбом к моему лбу. Я изо всех сил пыталась перевести дыхание.

Что это за человек? Я имею в виду, он вообще реален? Я не стану отрицать, что не могу ему сопротивляться. Причина? Она очень проста.

Я его люблю.

Тем временем я беспокойно переводила взгляд туда-сюда, пытаясь нормализовать дыхание. Честно говоря, я не хотела смотреть на него, в то время как его темный взгляд, как всегда, был прикован ко мне. В такие минуты он становился диким.

— Смотри на меня, джаным, — прошептал он низким рычанием, усиливая хватку вокруг моей талии.

Нехотя я повернула голову к нему.

Я уже собиралась что-то сказать, как вдруг снова посмотрела на его грудь и содрогнулась. Ну, разве он не чувствует боли?

— Демир! У тебя порез. Ты позволишь мне обработать твою рану? — забеспокоилась я.

— Пусть кровоточит. Каждая рана, нанесённая тобой, для меня драгоценна... Я хочу чувствовать эту боль глубже. — Услышав его слова, мои губы приоткрылись, и я посмотрела на него с выражением «Ты вконец сошёл с ума?».

— Демир, снимай рубашку. Я посмотрю царапину.

— Потом.

— Когда «потом»?

— После того как ты ответишь мне на один вопрос.

— Какой ещё вопрос, Демир?

— Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, сейчас и навсегда. Карина… Ты станешь моей женой? — спокойно произнёс он, глядя мне прямо в глаза.

Моё сердце дрогнуло от его слов. Я смотрела на него и не могла поверить, что он действительно это сказал. Внутри всё перевернулось, дыхание сбилось, и я почувствовала, как к лицу прилила кровь. Но что-то внутри меня, какая-то упрямая искра, заставила меня не броситься ему на шею сразу же. Пусть помучается. Ему полезно.

Я отвела взгляд, сделала шаг назад и посмотрела на него с лёгкой усмешкой.

— Я дам тебе ответ, джаным. Но при одном условии.

Он приподнял бровь, явно не ожидая такого поворота.

— Условие?

— Да. Ты покажешь мне свою новую работу. Ту, над которой ты работал всё время, пока я перевозила к тебе свои вещи из Петербурга. Я хочу увидеть её.

Демир довольно усмехнулся.

— Ты ставишь условия моему предложению? Шантажируешь меня?

— Не шантажирую. Просто хочу понять, что ты создаёшь, когда меня нет рядом. Хочу увидеть часть тебя, которую ты прячешь.

Он посмотрел на меня более внимательно, покачав головой.

— Ты точно хочешь этого?

— Да.

Он протянул мне руку, и я вложила свою ладонь в его.

— Идём.

Он повёл меня через дом, вверх по лестнице — туда, куда раньше мне вход был запрещён. Мансардный этаж. Я шла за ним, предвкушая то, что увижу. Я никогда не была здесь, и мне всегда казалось, что именно здесь хранятся его настоящие тайны.

Студия была просторной, с высокими потолками и большими окнами, выходящими на Босфор. В центре стоял мольберт, а на нём — огромный холст, закрытый чёрной тканью.

Демир подошёл к нему, взялся за край ткани и посмотрел на меня.

— Готова?

Я кивнула.

Он сорвал ткань, и я увидела картину.

Мужчина стоял в центре полотна, широко расставив ноги. Он держал на руках женщину — она льнула к нему, её тело было расслабленным и доверчивым. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, а на лице застыло выражение блаженства и покоя. От мужчины исходило странное свечение — тёмное, мерцающее, словно он светился изнутри ночным светом. Он смотрел на женщину так, будто она была его единственным спасением.

Я подошла к полотну ближе, рассматривая каждую деталь. Техника была безупречной — мазки, тени, свет. Но главное было в ощущении, которое создавала картина.

Она дышала. Она жила.

Я обернулась к Демиру. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной.

— Что скажешь?

— Это… — я запнулась, подбирая слова. — Это нечто невероятное. Я никогда не видела ничего подобного.

— Спасибо.

Я снова посмотрела на картину, и моё внимание привлёк мужчина. Его лицо, его поза, его глаза — они казались мне странно знакомыми. И в какой-то момент я поняла, что он похож на Демира. Не внешне — в нём было что-то другое. Та же сила, та же властность.

— Демир, — я повернулась к нему. — Ответь мне, пожалуйста. Этот мужчина на картине…

— Я тебя слушаю, — ответил он с лёгкой усмешкой.

— Он… человек?

Я знала, что то, что я услышу, будет неоднозначным ответом. Но другого способа узнать правду я бы и не хотела. Мы будем разговаривать о нас через искусство. Это будет так, как нужно. Спасибо, Демир.

— Человек ли он? — задумчиво протянул он. — Нет. Он не человек. Он — один из семидесяти двух.

— Семидесяти двух? — я приподняла бровь.

— Тех, кого царь Соломон заточил в медные кувшины и заставил служить роду человеческому. Его имя в Гоэтии записано как демон, но он не тот рогатый зверь, которого боится род человеческий. Он — суть, частота, закон. А его внешний вид мужчины — лишь одежда, которую он носит, чтобы не пугать людей наготой своей сути.

Я смотрела на него, пытаясь переварить услышанное. Демир говорил это так спокойно, без эмоционального акцента. Но я знала, что это не просто история. И рассказ давался ему не легко.

— Скажи хоть что-то, джаным, — он перевёл на меня выжидающий взгляд. — А то я решу, что ты потеряла дар речи.

— …Ты сказал, что его заточили в медный кувшин, — проговорила я, вспоминая. — Но как с ним связана эта девушка на полотне? Почему он с ней?

Демир подошёл ближе, остановился рядом со мной и посмотрел на картину.

— Соломон не был глупцом. Он запечатал этого демона и остальных из его рода не в мёртвую