меня Днепр разольётся, — и с той стороны снова бахнуло.

— И сердце девичье забьётся, — и Лида судорожно прижалась ко груди мужа спиной, заглядывая ему в глаза.

Со второй строки подтягивать начали парни и мужики из эскадрона. С третьей — все остальные. Глубоким бархатом звучал голос утиравшей слёзы «тёть Зины». Вторило ему, как-то невозможно украшая переливами, неожиданно чистое сопрано Оксаны, в чьих глазах отражался огонь. Который словно горел и снаружи, и внутри, как и у любого здесь.

Казаки и крестьяне, молодые и старые, выводили старые слова о том, что соловей будет петь не для них. Там, где «за стол родня вся соберётся» голоса вышли на какую-то новую мощность, новый уровень, от которого мурашки высыпали по рукам, плечам, спине, загарцевали по затылку, как эскадронные злые кони.

На словах про «кусок свинца» и «тело белое» плакали уже все женщины и дети. У мужчин-воинов лица стали одинаковыми, несмотря на разницу в возрасте и национальности. Когда песня завершилась, тишина стояла такая, что слышно было, кажется, негромкий разговор на крыльце медсанбата, до которого было метров триста.

— Мне эту песню дед-покойник пел, — глубоко вздохнув трижды, сказал Мирон. И все повернулись к нему. — Хорошо ты, Коля, поёшь, душевно, по-нашему, хоть и не казак, вроде. А так ли понимаешь её, песню ту?

Женщины утирали слёзы. Мужики опускали головы, которые закинули в финале, будто найдя что-то очень важное в ветвях над ними.

— Вот мы, братцы, пели про то, что дева там с грудями… бровями, то есть, — начал он, и было понятно, что оговорился нарочно, возвращая бойцов на грешную землю. — Что кровь польётся… Эта песня — не про смерть. Так дед говорил, он её с Турецкой войны привёз. Она о том, что страха нет и быть не может. Что кровь льётся — так то служба наша, доля казацкая да воинская. Той кровью мы у смерти покупаем жазнь. Для чернобровых, для сероглазых, для девчат и детишек, для матери с отцом, у кого живы-здоровы. И родня за столами соберётся победу праздновать именно потому, что мы, братцы, тут труса не праздновали. Что такие, правильные, старые, песни пели и понимали их верно. Так что выше нос, Лидуся! Будем жить и будем верить!

Я никогда не слышал ничего подобного, никогда не задумывался о том, про что пели казачьи песни. И от этой пронзительной искренней мудрости, от этого самопожертвования, воинских чести и доблести, мурашек, кажется, стало ещё больше. У девчат снова заблестели глаза, а Лида рывком обернулась и обняла мужа так, словно он должен был вот-вот куда-то уйти. И тишина стояла снова такая, что лист, упавший с груши, привлёк внимание.

— О… С деревьев, однако, листья опадают, — заметил Краско и подмигнул своим. Те сорвались с мест и вернулись, кто с гармошкой, кто с балалайкой. Пальцы их пробежали по инструментам, и стало понятно — грустных песен не будет. А потом началось представление, каких я сроду не видал.

Пели все, и хором, и по очереди. Оказалось, что у этой песни была невероятная масса вариаций, и каждый пел так, как знал и слышал (2). Я вспомнил, что эту самую шуточную военную историю пару раз пел и мой покойный дед, и стал подпевать. Вроде, даже получалось — даже Гаврила пару раз показывал «большой палец» и улыбался. А ещё его низкий медвежий рык подводил итог некоторым куплетам словами «Это точно».

— С деревьев листья опадают — ёлки-палки! — начал Мирон.

— Ёксель-моксель! — продолжила Зина.

— Да об угол!.. — не подвела Оксана.

— Пришла осенняя пора! — широко улыбаясь, продолжал Краско.

— Ребят всех в армию забрали,

— Хулиганов — чёлки набок!

— С ремеслухи!

— Со станицы!

— И с рабфака!

— Отовсюду!

— Это точно, — прогудел Гаврила.

— Настала очередь моя! — кивнул ему, будто благодаря за помощь, Мирон.

— И вот приходит мне повестка на бумаге: вам пишет райвоенкомат!

— Минский!

— Омский!

— Шуйский!

— Томский!

— Всесоюзный!

— Это точно! — резюмировал Тимофеев.

— Маманя в обморок упала с печки на пол,

— Сестра смятану пролила! — вёл дальше эскадронный старшина.

— Маманя, ну-ка подымайся!

— Взад, на печку! — это вышло уверенным хором.

— Сестра, смятану подлижи!

— С полу — в рот! — хор, кажется, спелся ещё лучше — во как вдарил.

Хохота было больше, чем при перепалке разведки с кухней. Варианты сыпались один за другим, больше всего их было в куплете:

— Ко мне приходит санитарка, звать Тамарка,

— Давай, говорит, тебя перевяжу!

— Сикось-накось!

— Через жопу!

— Ну-ка тихо, дети тута!

— Это точно!

— И в санитарную машину,

— Студебеккер!

— Семиосный!

— Трёхколёсный!

— Три цилиндра — два украли!

— Зверь-машина!

— Лошадь лучше!

— Это точно!

— С собою рядом уложу!

— Но не вместе!

— Жопа к жопе!

— Ты опять там⁈

— Чтоб не дуло!

— Под брезент!..

Отдельные места разудалой песни, явно не для детских ушей предназначавшиеся, пели шёпотом, вполголоса, булькая от смеха, узнав какую-то ещё более оригинальную вариацию. Были там и «Афанасий — восемь на́семь», и «Аксинья — юбка синя, рожа тоже, с перепою», были и тревожные фронтовые шутки, вроде «лежу с оторванной ногой — зубы напрочь, глаз в кармане, притворяюсь, что живой». Смех, раздававшийся часто, почти стих.

— А где Скворцов? — насторожился вдруг Гаврила. — Он же до лазарета собирался и назад.

Вдали под деревьями хрустнула ветка.

— Похоже, назад твой Скворцов попозже придёт, Гавря. Руки на виду держите, хлопцы, — напряженным голосом проговорил Краско.

Из-под дальней яблони, дальней от нас, но ближней к деревне, раздались сухие хлопки. А вслед за ними из сумерек вышли два лейтенанта.

— Товарищи красноармейцы! — служебными голосами хором скомандовали оба старшины, и все поднялись.

— Вольно, — отмахнулся лейтенант постарше. — Тимофеев Гаврила Михайлович?

— Я! — шагнул вперёд, к свету костра, медведь-сибиряк.

— Сколько красноармейцев вывели с территории, занятой врагом?

— Девять бойцов, восемь человек персонала полкового медпункта и девятнадцать жителей уничтоженной врагом деревни Перегоновка, — отчеканил он.

— Кто может подтвердить ваши слова… кроме перечисленных граждан? — Гаврила уже рот было открыл, но вторая часть фразы лейтенанта, как нарочно прозвучавшая через паузу, спутала ему все карты. И не только ему. Начинается. Уже не «товарищей» — «граждан».

— Ясно. Пройдёмте, Тимофеев. Соберите своих бойцов, — обманчиво легко махнул следовать за собой особист. — Оружие оставьте старшине Краско.

Второй лейтенант шёл замыкающим и рук от кобуры не убирал.

Потом увели наших, госпитальных. Дольше всего убеждали Лиду и Колю, что «это формальность, товарищи» — только-только встретившиеся чудом молодожёны не хотели расставаться снова, и их можно было понять. Ушла Оксана, ободряюще моргнув, прежде, чем пропасть во мраке. На ней была телогрейка Зины, в которой, кажется, таких военфельдшеров могло поместиться трое, и ещё