те же люди, только время от времени заходили другие и приносили исписанные листы, оставляя на столе перед полковником. Я смотрел только на то, чтобы крови на них не было — профессиональная деформация, видимо.

— Но вот то, что Пётр Семёныч, человек опытный в высшей мере, — он неожиданно закашлялся, будто смутился собственного двусмысленного комплимента Загорскому, — и Оксанка за тебя агитируют — это удивительно. Они оба обычно как-то более сдержанны в оценках.

— Давно знаете их? — не удержался я от вопроса. Ну, раз уж такая задушевная беседа с контрразведкой пошла.

— Загорского по Финской помню, а Смирнова у нас по другому делу… Не важно, в общем. Проверенные товарищи, их слова вес имеют. Ну, Оксины-то, само собой, — они с майором усмехнулись совершенно одинаково.

— Опять про ногу поминала? — сочувственно кивнул я.

— Умеет товарищ военфельдшер нужную атмосферу создать, — улыбнулся Зинченко. — Что в окопах, что в санчасти, что на допросе. Ловко у неё выходит. У такой не сразу поймёшь, кто перед кем и оправдывается-то. Гляди, Сергей Саввич: «обильно используя нецензурную брань (по матери) товарищ Смирнова выразила твёрдую уверенность в непричастности гражданина Николина. О том, в какой именно причастности подозревают гражданина Николина, не уточняла».

Они посмеялись. Улыбнулся и я — приятно было, конечно, получить такую поддержку от Оксаны. Которую, всего-то и делов, от смерти спас. Раз пять-семь. И Лиду Чарную. Но она, наверное, про свою жизнь не думала. А вот то, что вышли мы в аккурат в объятия её Коли — вряд ли забудет когда-нибудь.

— Тимофеев, опять же. То, как ты Митрохина подштопал у него на глазах, за минуту, да с прибаутками какими-то дурацкими, про комарика, запомнилось крепко старшине. В контексте врачебных навыков оно, может, и не в плюс тебе. Но вот про то, что Бранденбурги настолько хорошо русский знают, чтоб до поговорок-побасенок — первый раз слышу, — не убирая улыбки, подтвердил и полковник. Оказавшийся ни много ни мало заместителем начальника Особого отдела НКВД по всему Западному фронту.

— Надо тебе, Николин, проверку боем пройти, — подумав, добавил он. — Не забоишься?

— Я, товарищ полковник, за последние недели вроде как отвык, — пожал я плечами.

— Хороший ответ для красноармейца, — крякнул он. — Но вот то, что со знаниями твоими и навыками ты по должности обязан оказывать первую помощь, хотя можешь быть полезнее в операционной — это верно и ясно. Завтра, говорят, хирург известный из Ленинграда будет у нас. Если Василий Иванович договорится, чтоб консилиум, или как оно у вас там называется, провести — не посрамишь?

— Меня Родина столько лет не зря учила, Сергей Саввич, чтоб я перед советскими хирургами позорился, — улыбнулся наконец и я.

Глава 20

Варяжский гость

— А про Военно-медицинскую академию знаешь? — спросил Зинченко, когда двое лейтенантов сняли с окошек одеяла, запустив внутрь солнечный свет, а третий принёс самовар.

Медный гигант с пузатыми боками и «медалями» смотрелся после этого ночного допроса невероятно. Это слово, как мне подумалось, во всей этой истории, начиная с той очереди после визга «руки у гору!», вообще очень часто ко всему подходило. От встречи с Тимофеевым и его ребятами, до вот этого самого самовара. Верить не хотелось и не получалось ни глазам, ни ушам, но выходило так, как выходило: я у своих, меня обещали допустить до работы, принимать экзамен будет какой-то заезжий авторитет от хирургии из Ленинграда. Эти майор с полковником мне, разумеется, не верили — им по должности не полагалось. Но то, что роняние Ваньки Николина на пол было проверкой, «валянием Ваньки», почти признали. Ну, или, по крайней мере, не оспаривали. Главное — расстреливать прямо сейчас через бруствер никто не тащил, а где-то в обозримой перспективе было даже возвращение к работе. О которой и шла теперь речь.

— Конечно, знаю, — кивнул я. — Лучшая, по мнению многих, кузница кадров в Советском Союзе. Да и раньше тоже. Военные врачи той школы — мастера высочайшего класса. Шапиро, Моисей Наумович, профессор, что читал нам курс ортопедии и военно-полевой хирургии, так говорил.

— Вот и наш гость оттуда. Говорят, с самим Оппелем работал, — проговорил полковник. Не знаю, откуда, но мне почему-то показалось, что фамилия Владимира Андреевича Оппеля ему ни о чём не говорила, в отличие от меня. Я про этого доктора, которого сравнивали с самим Пироговым, кажется, даже реферат готовил.

— Серьёзный хирург, наверное. Повезло. У таких учиться — великое дело, — согласился я. Не сказав о том, что учиться мне придётся в основном тому, как работать с музейным инвентарём и без лекарств, а в хирургии, особенно торакальной, я мог и сам кого угодно многому научить.

— Сам-то он литовец, говорят, — продолжал не то случайный разговор, не то «накачку», Зинченко. — В Финскую много работал, много народу спас, сотни, если не тысячи красноармейцев! Теперь вот не то главный, не то заместитель главного хирурга Западного фронта, я не знаю, как оно там у военврачей распределяется…

Я слушал молча. Одинаково понимая, что всё он, скорее всего, знал, и что мои знания, лишние и неполные, тут были бы не к месту.

— Вот теперь и до нас добрался. Геройский человек — в двадцатых в Туркестане с басмачами воевал, на разных фронтах работал. Доктором наук стал, диссертация у него про травматический шок… или что-то в этом роде. Не читал? — полковник сперва явно невпопад поправился про «что-то в этом роде», скрывая, наверное, то, что тему докторской неизвестного мне хирурга помнил отлично. А потом и внимание на меня перевёл, вполне профессионально.

— Откуда бы, — грустно вздохнул я. — Нам в Минск журналы медицинские присылали, и то не все, а чтоб каждую докторскую или кандидатскую Союза иметь возможность изучить — нет, такого не было.

Это в моём времени можно было сперва в библиотеках или архивах запрашивать, а потом уж и просто в сети. Здесь доступ к знаниям был гораздо сложнее.

— Ну да, ну да, — покивали майор с полковником, вполне, кажется, довольные ответом.

— А имя-отчество у него какие? — уточнил я.

— Владислав Осипович Данайтис его зовут, — сообщил Зинченко, переглянувшись с Сергеем Саввичем. — Слыхал о таком?

— Не слыхал, — с сожалением ответил я. — Но ассистировать почту за честь… если пустят, конечно.

— Пустят. Кто ж такого героического сержанта — и не пустит? — вполне по-доброму улыбнулся полковник. А я только сейчас вспомнил о том, что обыскали меня лейтенанты как-то странно: руки-ноги обхлопали, а по груди не шарили.

— Товарищ полковник государственной безопасности, — начал я, похолодев. А ну, как решат, что я