помощи четырёх красноармейцев, растянувших-распявших меня морской звездой. Или обычной, красной. Хотя, пока нет, не красной. Надолго ли?

На меня сверху вниз смотрел плотный улыбчивый мужчина в форме полковника ГБ.

— А теперь поведайте нам, герр Бауер, как вы и ваши люди готовили захват штаба дивизии и диверсии на переправах за Днепропетровском. Тут вам не Львов в июне, тут ваш «Бранденбург-800» не пляшет! Не слишком много у Пауля Хелинга дипломированных хирургов со знанием русского — важное дело задумали, раз вас прислали, не так ли?

Глава 19

Проверка боем

Лежать на полу из ладно подогнанных досок было в чём-то даже удобно. То, что сапогами не месили, было ещё удобнее, как-то даже воодушевляло. В отличие от взглядов майора, вставшего из-за стола, полковника, нависавшего надо мной, и очередных лейтенантов, что как-то очень уж профессионально прижимали к доскам пола мои руки, ноги и даже голову.

А ещё смущало что-то во всей этой ситуации.

Хотели бы задержать, арестовать или чего там полагалось делать с вражескими агентами перед расстрелом — давно бы сделали. Или это было для того, чтобы пустить пыль в глаза, расслабить, рассеять внимание? Кому? Диверсанту из «Бранденбург-800», подразделению, куда, если верить книгам и фильмам, не брали ни с улицы, ни по большому блату? В этом фашистском спецназе служили такие волки, что пробовать рассеять их внимание было если не глупостью, то очень опасной самонадеянностью. Эти умели не только десантироваться с малых высот, но и становиться «своими» за очень краткий срок. А потом наносили удары, от которых не было защиты: подрывали дамбы и плотины, захватывали мосты и целые города. Странно как-то: назвали меня шпионом — и стоят, наблюдают за реакцией. А ещё дверь в комнату, что прошелестела засовом за моей спиной, снова подала голос, хоть и не открылась — сквозняка не было, пламя коптилок на столе перед майором не шевельнулось.

— Ну что молчишь, гнида⁈ — товарищ полковник государственной безопасности как-то быстро и опасно сменил тон. Будь я психиатром — непременно насторожился бы. Когда человек так быстро меняет настроениие, темп и громкость речи — это очень тревожный звоночек. Хуже только, если он начинает в это же самое время сам с собой спорить.

— Отвечать, паскуда! У нас есть перехваченная шифровка от самого Пауля Хелинга фон Ланценауэра! Слыхал про такого⁈ — полковник едва не визжал.

Но при этом взгляд его не поменялся ничуть. Они с Борис Наумычем смотрели на меня странно. Не с жалостью, конечно, но как-то слишком уж равнодушно для особистов, захвативших Бранденбурга. И бойцы, что держали руки-ноги, смотрели больше на них, чем на меня, будто не ждали, что я вывернусь, рванусь или вцеплюсь зубами в воротник, как в кино про шпионов.

Я ещё раз перевёл взгляд с полковника на майора и обратно.

— Что ты молчишь, падла гитлеровская⁈ Власов, прострели ему колено! Глядишь, вспомнит чего!

Это было выкрикнуто громко, будто в истерике. Которой тут и не пахло. Зато запахло порохом, когда ТТ, появившийся в руке лейтенанта, державшего мою правую ногу, оглушительно выстрелил. В те самые капитальные, крепкие, старые доски. В двух ладонях правее от колена.

Не знаю, как было правильно проверять захваченных диверсантов, но вряд ли именно так.

— Молчишь? Ну молчи, тварь, молчи. Сейчас сольцы сыпанём — веселее станет! — кино начинало становиться одновременно страшным и ещё более непонятным.

— Я буду говорить! — оказывается, в глотке пересохло так, что даже воздух из лёгких выходил с каким-то хриплым шипением. Хуже, чем у Горбатюка. И мысли о капитане разведки будто отрезвили. — Воды дайте.

Полковник вскинул брови и покосился на майора. Тот тоже выглядел слегка удивлённым. Выражалось это в чуть изменившемся рисунке морщин над левым глазом. Больше ни в чём. Но врачам наблюдательность и внимательность к деталям жизненно важна, потому, наверное, я и заметил.

— Поднять! Ногу ему берегите. Следить в оба за мразью! — голос старшего был сух и деловит. И истерики в нём не было и близко. Эти люди меняли маски ещё быстрее, чем Степан Маркович, ставший фельдфебелем, надев вражескую форму.

А дверь снова издала какой-то странный звук, слово облегчённо выдохнув. Хором со мной.

Я сидел на лавке у стены, напротив наглухо занавешенных старыми одеялами окон. Справа был стол, за которым теперь сидел полковник, а Борис Наумович, стоявший за его спиной, докладывал, время от времени косясь на меня:

— Взяли голубчика, Сергей Саввич. Прибыл в составе группы, вышедшей из окружения, по направлению от Кировограда. По легенде — санинструктор 449 горно-стрелкового полка 192 горно-стрелковой дивизии. Части уничтожены к котле под Уманью. Тех, кто сможет подтвердить личность сержанта, в живых почти не осталось, а кто остался — либо пытаются покинуть территорию, занятую противником, либо находятся в концентрационных лагерях.

Я слушал внимательно, понимая, что неизвестный мне Сергей Саввич это всё наверняка знал и без доклада. Значит, говорилось это для меня, для того, чтобы оценить мою реакцию на новости о гибели полка и целой дивизии. Менять выражения лица мне особо и не требовалось. Я с самой Перегоновки носил подходящее ситуации. Когда понимаешь, что почти ничего не можешь сделать, враг прёт по родной земле, а за твоей спиной — ничего, кроме выжженной земли и могил.

— В составе группы также вернулись известные вам майор Привалов и капитан Горбатюк. Оба тяжело ранены, что наводит на определённые мысли. Личный состав полкового медпункта характеризует сержанта с самой лучшей стороны, отмечая быструю скорость принятия решений, стойкость и выдержку. Для недавнего студента-недоучки — не самые ожидаемые качества. Помимо того — небывалый уровень подготовки в части хирургии, о котором говорят военврач третьего ранга Загорский и военфельдшеры Сироткин и Смирнова. Первые двое тоже находятся в тяжелом состоянии.

— Всех хотел в гроб свести, фашистская морда! — вдруг прорычал лейтенант, стоящий слева. Скользящим неуловимым движением оказался рядом и резко ударил меня в живот.

— Стасов, прекратить! — шаркнул по ушам голос Сергея Саввича, и лейтенант внезапно появился там же, откуда прискользил ко мне.

— Отрабатывать надо ударчик, товарищ лейтенант, — проговорил я фразу из какого-то кино про боевых пловцов, кажется. — И печень правее. Вы же в неё целились? Хотите — нарисую, чтоб в другой раз получше вышло? Только если правильно ударить — можно до разрыва достукаться.

— И чего тогда? — с неожиданным интересом уточнил полковник.

— Как пойдёт, — пожал я плечами, уже совсем восстановив дыхание после неожиданного «прилёта» от Стасова. — Если тот, кого бьют, нужен для получения