Четыре штуки, по одному на каждого, обвязали белой тряпкой.

— Носком чувствуешь колышек — значит, стоишь правильно, — сказал я. — Смотреть не надо. Ногой.

Хаук хмыкнул.

— Как на палубе, — сказал он.

— Как на палубе, — согласился я.

И вот тут они впервые перестали смотреть на меня как на мальчишку, который что-то там насчитал.

Не потому, что я оказался умным. Потому что я сказал им вещь на их языке.

Свенн стоял пятым.

Ребро у него не срослось — Уна прямо сказала, что не срослось и до зимы не срастётся, — но гарпун он держал, и держал уверенно.

Один раз он взялся не так, дёрнулся и побелел.

Я это увидел и ничего не сказал.

Он потом сам подошёл.

— Ты видел.

— Видел.

— И?

— И ты сказал, что если ребро не пустит — уйдёшь сам, — сказал я. — Я тебе поверил. Проверять не буду.

Свенн постоял, кивнул и ушёл.

Хельга, сидевшая на камне выше по склону — ей нельзя было ходить, а она ходила, — проводила его взглядом.

— Он тебя боится, — сказала она.

— Меня?

— Не тебя. Того, что ты про него думаешь. — Она поморщилась, устраивая руку. — Это, братец, страшнее.

Она помолчала.

— И вот ещё что, — сказала она. — Ты сегодня Торкелю сказал, что шестой раз нужен затем, чтобы в темноте вышло как в третий.

— Сказал.

— Я тебе это четыре года говорю, — сказала Хельга. — Слово в слово. Я думала, ты не слушал.

— Слушал.

— Ага. — Она отвернулась к яме. — Только раньше ты слушал и спорил, а теперь берёшь и повторяешь чужим людям как своё.

— Извини.

— Дурак, — сказала Хельга. — Это я тебя хвалю.

Последние два вечера были странно тихие.

Не спокойные — тихие. Люди возвращались с работ, ели и ложились рано, и с темнотой посёлок будто вжимался в склон.

Ночная стража у длинного дома стояла уже не по двое, а по четверо. Её никто не назначал: приходили сами.

Мать в те дни делала запасы.

Не еды — воды. Она натаскала полную бочку и три ведра и держала их у входа, и когда я спросил зачем, ответила коротко:

— Огонь.

Я не сразу понял.

— Если они дойдут до домов, кто-нибудь опрокинет лампу, — сказала мать. — Так всегда бывает. Тварь тварью, а сгорим сами.

Я об этом не подумал ни разу.

Я три дня считал длину, ширину и удары сердца — и ни разу не подумал про опрокинутую лампу, а женщина, которая за всю жизнь не открыла ни одних врат и не сделала ни одного замера, подумала.

Я пошёл и обошёл верхнюю улицу и сказал про воду в двенадцати дворах.

В девяти мне ответили, что уже поставили.

На шестой день я пошёл к Брину.

Не по делу — просто пошёл. Я не был в мастерской почти неделю, и мне это, если честно, было не по себе: за семь лет я не пропускал больше двух дней подряд.

Дверь была приоткрыта, и оттуда шли голоса.

Я узнал оба и остановился, не доходя шагов десять.

Говорил Кассий.

Слов я не разобрал — он вообще говорит негромко, а тут говорил ещё тише. Разобрал только, что говорил долго, а Брин отвечал коротко, по два-три слова, с большими промежутками.

Один раз Кассий, кажется, повысил голос.

Я никогда не слышал, чтобы он повышал голос.

Потом стало тихо, а потом дверь открылась, и он вышел.

Я стоял на виду, на тропе, и он не мог меня не заметить.

Он и заметил.

И прошёл мимо.

Не грубо — просто прошёл, как проходят мимо предмета, и я даже не обиделся, потому что был слишком занят его лицом.

У Кассия за всё время, что я его знал, лицо было ровно одно. Спокойное. Не безразличное, а именно ровное, как поверхность, у которой нет причин колебаться.

Сейчас у него между бровями стояла складка.

Он был зол. Или растерян. Или и то и другое — я не разобрал, и в этом было самое неприятное: я за месяц научился читать его достаточно, чтобы понимать, что читаю впервые.

— Кассий.

Он остановился шагах в пяти.

— Что он вам сказал?

— Ничего, чего тебе стоило бы знать, — сказал Кассий.

— Это не ответ.

— Знаю.

— Вы обещали отвечать на всё, что касается воды, тварей и того, как мне не умереть.

Он повернул ко мне лицо.

И вот тут я понял, что дело плохо, потому что он не ответил сразу — а он всегда отвечал сразу.

— Это не касается ни того, ни другого, ни третьего, — сказал он наконец.

— Тогда почему у вас такое лицо?

— Потому что я узнал вещь, которую предпочёл бы не знать, — сказал Кассий. — Это со мной случается примерно раз в столетие, и всякий раз это неприятно.

Он пошёл дальше.

— Стейн.

— Да?

— Сходи к нему, — сказал Кассий, не оборачиваясь. — Не завтра. Сегодня.

Брин работал.

Он всегда работал, но в тот раз я не сразу понял, что именно он делает, потому что делал он то, чего в мастерской не делают: убирался.

Не мёл — этим он никогда не занимался, для этого был я. Он разбирал.

Инструмент лежал на верстаке рядами. Не так, как обычно — по руке, чтобы дотянуться, — а по величине, ровно, как выкладывают вещи, которые собираются пересчитать.

— Пришёл, — сказал он.

— Пришёл.

— Насыпь сложилась?

— Сложилась. Пять с небольшим на шесть с половиной.

— Внутрь?

— Внутрь.

Брин кивнул, продолжая раскладывать.

Я стоял и смотрел, как он это делает, и мне становилось всё более не по себе, а почему — я сформулировать не мог.

— Что тебе сказал Кассий? — спросил я.

— Спроси у него.

— Он не сказал.

— Значит, не надо, — сказал Брин.

Я прожил рядом с ним семь лет и знаю его манеру: он не увиливает. Если Брин не хочет отвечать, он говорит «не хочу» и берётся за рубанок.

Тут он не сказал «не хочу».

Он сказал «значит, не надо», — а это уже согласие с кем-то другим, и это было настолько на него не похоже, что я стоял и