не смог опознать: низкий, длинный, не человеческий и не деревянный.

— Ещё придут? — спросил Хаук.

— Не знаю.

— Ты же считал.

— Считал, — сказал я. — Я считал, что если они пойдут на дома, то часть пойдёт по южной тропе, потому что она единственная широкая. Одна пошла. Почему одна, а не три, я не знаю.

— А если больше не пойдёт?

Я не ответил.

Потому что ответ был очевиден всем пятерым, и произносить его вслух должен был не я.

Его произнёс Гуннар — так же ровно, как говорил всегда.

— Тогда мы тут стоим зря, — сказал он. — А там наши.

Я стоял у ямы и в первый раз в жизни решал не задачу.

Задача была решена. Яма работала, расчёт сошёлся, тварь лежала внизу.

По всякому здравому смыслу пятерым надо было оставаться на месте: если пойдёт вторая, а нас тут не будет, она выйдет прямо к домам верхней улицы.

Так было правильно.

А внизу были все.

Отец на причале. Мать в длинном доме, и с ней три сотни человек — старики, дети и просто те, кто не может за себя постоять.

Хельга у двери с ножом и одной рукой. Свенн, ушедший час назад с ребром, к парням у факела. Брин в мастерской у самых сараев.

И я стоял на склоне, за гребнем, откуда даже зарева не видно, и был совершенно, безупречно прав.

— Стейн, — сказал Асгейр.

— Да.

— Я старше тебя на сорок лет, и я тебе сейчас не приказываю, — сказал он. — Ты старший по работе, работа твоя. Скажи, и мы останемся до утра.

Я посмотрел на него.

Я понял, что он делает, и был ему за это благодарен так, как не был благодарен, кажется, ни за что в своей жизни.

Он не снимал с меня решение. Он говорил вслух, что решение моё, — чтобы я потом не думал, будто меня уговорили.

Я посмотрел на яму. На четверых. На небо над крышами, где не было зарева.

Числа наконец вернулись.

— Двое остаются, — сказал я. — Ольгерд и Гуннар. Не потому, что вы хуже, — потому что Ольгерду шестой десяток, а Гуннар единственный из нас видит в темноте. Если пойдёт вторая, у вас четыре гарпуна на двоих и яма. Не бейте. Кричите и уходите вверх, к длинному дому. Кричите громко.

— А если... — начал Ольгерд.

— Не бейте, — повторил я. — Вдвоём вы её не возьмёте. Ваша работа — крикнуть.

Ольгерд открыл рот и закрыл.

— Асгейр, Торкель, Хаук — вниз, — сказал я. — Я с вами.

— Ты с нами не идёшь, — сказал Асгейр.

— Иду.

— Стейн.

— Я знаю посёлок лучше вас, — сказал я. — Я знаю, где узко, где настил гнилой и куда они не пройдут. Вам это понадобится, а мне для этого не нужны врата.

Асгейр смотрел на меня секунды три.

— Пошли, — сказал он.

Уходя, я обернулся.

Ольгерд и Гуннар стояли у ямы — двое пожилых мужчин с четырьмя гарпунами на двоих, при одном факеле, на тропе, по которой уже пришла одна тварь и могла прийти другая.

Я велел им кричать и уходить.

Я знал, стоя там и глядя на них, что если пойдёт вторая, они не побегут.

Гуннар не побежит, потому что за спиной у него посёлок, где живёт вдова его брата с тремя. Ольгерд не побежит, потому что рядом будет стоять Гуннар.

Я знал это совершенно точно и всё равно сказал «кричите и уходите», потому что больше сказать было нечего.

— Стейн, — окликнул Ольгерд.

— Да?

— Скажи там... — Он замялся. — Скажи там моей, что я на посту. А то она думает, я опять с сундуком вожусь.

— Скажу.

Мы побежали вниз.

Бежать по южной тропе в темноте оказалось трудно даже мне, а я эти сорок шагов над промоиной три дня подряд мерил сажнем и знал на них каждый камень.

Хаук дважды падал. Торкель, немолодой уже, дышал так, что было слышно за десять шагов, и не сбавлял.

Асгейр бежал молча и ровно, как двигаются люди, сорок лет проработавшие спиной и научившиеся её беречь.

Я обогнал всех троих на середине — не потому, что легче бежал, а потому что знал, где тропа идёт по сыпучему и где надо взять левее.

И на повороте, где тропа выходит из-за гребня, посёлок открылся весь.

Он не горел.

Он был цел — крыши, дворы, длинный дом на месте, и даже часть лодочных сараев ещё стояла.

Я успел выдохнуть.

А потом посмотрел на воду.

Фьорд был не тот.

Я увидел это раньше, чем понял, что вижу: вода в горловине лежала неправильно. Не темнее и не светлее — просто в ней не отражалась луна.

Луна стояла высоко и полная, и по всему фьорду шла её дорожка — обычная, дрожащая, какая бывает всегда.

На середине дорожка обрывалась.

Ровной чертой, поперёк, как отрезанная. За чертой было чёрное и гладкое, и по нему не шло ни блика, ни ряби, ни малейшего движения.

Я стоял на повороте, и мимо меня, тяжело дыша, пробежали трое, и никто из них не посмотрел на воду.

По моему счёту она должна была войти сегодня.

Она и вошла. Я не ошибся ни на день.

Мёртвая вода вошла в наш фьорд этой ночью — той самой, в которую пришли они.

И я понял ещё одну вещь, и от неё мне стало по-настоящему страшно.

Они пришли не перед ней и не после.

Они пришли с ней.

Глава 20. Возвращение.

Внизу тропа выходила к нижней улице между двумя дворами — узкое место, куда я десять дней назад ходил с сажнем и записал: «четыре шага, не пройдёт».

Мы выбежали туда вчетвером и остановились, потому что дальше начиналось то, для чего у меня нет слов.

Посёлок был полон.

Не людьми — движением. Всё двигалось сразу: бежали, кричали, тащили, отступали, кто-то нёс кого-то на плече, кто-то бил во что-то невидимое из-за угла сарая.

Горели три костра — не пожары, наши, разложенные с вечера. В их свете тени шли по стенам такие, что я дважды принял тень за тварь.

Хаук, тормозя, зацепился ногой за что-то в темноте и упал на колени —