в обеих своих жизнях.

Первое, что я почувствовал, — не страх.

Стыд.

Потому что первая мысль, пришедшая мне в голову при виде того, как оно идёт по моей тропе к моей яме, была: «сейчас увидим, правильно ли я посчитал».

Я стоял, у меня внизу умирали люди, а я хотел проверить расчёт.

Я не горжусь этим и не собираюсь притворяться, что было иначе. Было как было.

Оно дошло до края и не остановилось.

Вот это было второе, чего я не учёл: я думал, оно затормозит, оглядится, поищет обход. Оно не искало. Оно просто пошло дальше, туда, где тропы уже не было, — и передние конечности ушли в пустоту.

Корпус пошёл следом.

И вот тут яма сработала.

Не так, как я представлял себе на дощечке. Совсем не так — но по существу верно.

Оно не упало. Оно легло на провал: передом на дальний край, задом на ближний, корпусом над пустотой.

И повисло, распластавшись, потому что девять с четвертью шагов длины на шесть с половиной поперёк ямы означают ровно это.

Дальше ему надо было либо подтягиваться вперёд, либо сползать назад.

Оно стало подтягиваться.

И перестало двигаться.

Вот теперь я считал.

Раз. Оно упёрлось передними в дальний край и потянуло корпус на себя.

Два. Дальний край поехал — я оставил его ровным, а надо было укрепить, и я это увидел в ту же секунду и запомнил навсегда.

Три. Оно перехватилось.

Четыре. Задние скребли по осыпи ближнего края и не находили опоры, потому что осыпь на то и осыпь.

Пять.

— Бей! — заорал Торкель, и они ударили.

Восемь гарпунов.

Я насчитал восемь и не ошибся, потому что это оказалось единственным, что я в ту ночь сумел сосчитать.

Первый — Торкеля, с восьми шагов, в бок под переднюю конечность, куда я и просил. Вошёл.

Второй — Асгейра, ниже, туда же. Вошёл.

Третий — Хаука, выше и левее, скользнул по кости и ушёл в сторону.

Четвёртый — Ольгерда.

Ольгерд промахнулся.

Он промахнулся с шести шагов по цели длиной в девять с четвертью шагов, и я до сих пор не знаю, как это возможно, и он, думаю, тоже не знает.

Пятый, шестой, седьмой пошли уже без счёта, тремя руками сразу, и два из трёх вошли.

Восьмой — снова Торкеля, он успел взять запасной, — вошёл под нижнюю челюсть.

Тварь дёрнулась вбок, и её перекосило на провале.

И тогда обрушился северный край ямы.

Этого я тоже не считал.

Северный край мы оставили рваным — там нечего было ровнять, и я решил, что это неважно.

Оказалось, важно.

Под весом твари, дёрнувшейся вбок, край не выдержал и осыпался внутрь.

Она провалилась — не целиком, но задом, до середины корпуса. Теперь она висела уже не поперёк ямы, а торчала из неё под углом, скребя передними конечностями по краю.

Она не могла вылезти.

Она вообще ничего не могла, кроме как скрести.

— Стоять! — крикнул Асгейр, потому что двое уже шагнули вперёд. — Никто не подходит! Гарпунами!

Добивали её, наверное, ещё столько же.

Когда всё кончилось, стало очень тихо.

Внизу по-прежнему шёл бой, — но вокруг нас стало тихо, и в этой тишине было слышно, как дышат пятеро взрослых мужчин.

Гуннар сел прямо на землю, где стоял.

Ольгерд стоял и смотрел на свои руки.

— Я промахнулся, — сказал он.

— Я видел.

— С шести шагов.

— Ольгерд.

— Я в жизни так не мазал, — сказал он. — Я в жизни, Стейн, вообще так не мазал.

Я подошёл и забрал у него запасной гарпун, потому что он держал его неправильно и мог порезаться.

— Ты стоял на колышке, — сказал я. — Ты не сошёл. Ты бросил вовремя. Всё остальное неважно.

Он посмотрел на меня.

— Правда неважно?

— Правда, — сказал я. — Мы считали на четверых с двумя бросками. Ты дал один из восьми. Восемь и вышло.

Это была не совсем правда: я считал на восемь попаданий, а не на восемь бросков.

Я решил, что сейчас можно.

Пока остальные переводили дух, я подошёл к краю и посмотрел вниз.

Она лежала на дне ямы, наполовину засыпанная осыпью, с пятью древками в боку, и была мертва настолько несомненно, насколько это вообще бывает.

И я, разумеется, стал смотреть.

Не мог не смотреть — это как с деревом: если вещь передо мной, я её меряю, и остановить это невозможно.

Она была крупнее той, что мы разбирали с Кассием: длиннее на полтора шага, шире в плечах, и кость под шкурой шла толще.

Но устроена была так же — те же лишние суставы, та же кожа заплатами. И на дне ямы, где осыпь содрала ей бок, я увидел ребро.

Оно было цело, а под ним торчал обломок другого — старого, давно сросшегося.

— Опять старая, — сказал я вслух.

— Что? — спросил Асгейр.

— У неё старые переломы. Как у той. — Я показал. — Ей не год и не два. Ей много лет, и она всё это время где-то была.

Асгейр посмотрел вниз, потом на север, потом ничего не сказал.

Хаук сказал за него.

— Слушай, парень, — сказал он. — Я тебя уважаю, но давай ты будешь мерить их завтра.

— Извини.

— Да не извиняйся. — Он вытер лицо рукавом. — Просто у меня в посёлке двое, а ты тут про переломы.

Я замолчал.

Он был прав, и мне понадобилось несколько лет, чтобы понять, насколько именно.

Я в ту минуту делал то единственное, что умел. А он в ту же минуту не мог делать ничего — и моя работа при нём выглядела не работой, а холодностью.

С тех пор я стараюсь мерить молча.

Асгейр подошёл ко мне, когда я стоял у края и смотрел вниз, в яму.

— Работает, — сказал он.

— Работает.

— Ты доволен?

Я подумал.

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что она пришла одна.

Асгейр помолчал.

— Ну да, — сказал он. — Их десять.

— Девять внизу, — сказал я.

— Девять внизу, — повторил Асгейр.

Мы стояли и слушали.

Внизу шло уже дольше часа. Треск прекратился, крики стали другими — не общими, а короткими, отдельными, какие бывают, когда каждый уже кричит по своему делу.

Один раз донёсся звук, которого я