— Стейн.

— Да.

— Возьми вон тот молоток, — сказал Брин, показав подбородком. — Малый, с медным обушком.

Я взял. Молоток был хороший — я знал его семь лет, им ставят мелкий крепёж, где нельзя мять.

— Он твой, — сказал Брин.

— В смысле?

— В прямом. Забирай. — Он не поднял головы. — Ты им работаешь чаще, чем я.

— Брин, это твой молоток.

— Это молоток, — сказал он. — Молоток должен лежать у того, кто им работает. Всё остальное — от лишних мыслей.

Я стоял с молотком в руке и очень отчётливо чувствовал, что происходит что-то, чего я не понимаю.

— Ты уезжаешь? — спросил я прямо.

Брин наконец поднял голову.

Он смотрел на меня секунды три — дольше, чем ему обычно требовалось на что бы то ни было.

— У тебя завтра дело, — сказал он. — Иди спать.

Я не ушёл сразу.

Я постоял, потом сделал то, чего не делал ни разу за семь лет: сел на верстак напротив него, как он сам однажды сел напротив меня, когда сказал про Ледяной Пик.

— Ты семь лет молчал про то, что у тебя нет врат, — сказал я. — Я узнал случайно, потому что спросил.

— И?

— И я хочу спросить ещё раз. Что-нибудь. Что угодно, чего я про тебя не знаю.

Брин отложил инструмент.

Мне показалось — на одно мгновение, и я потом сто раз спрашивал себя, не придумал ли я это, — что он собирается сказать.

— Хорошее ремесло — это когда после тебя вещь работает, — сказал он. — Вот и всё, что я про себя знаю.

Он вернулся к работе.

— Иди, — сказал он. — Правда иди.

Я пошёл.

Уже у двери он окликнул.

— Стейн.

Я обернулся.

— Ты хороший мастер, — сказал Брин. — Я тебе этого ни разу не говорил, потому что от похвалы руки портятся. Считай, что сказал.

Рог ударил на следующую ночь.

Три коротких. Один долгий.

С первой вышки — той, что в часе ходьбы. Не с четвёртой, не с седьмой. Значит, они уже прошли всю линию, и никто не подал сигнала раньше, потому что подавать было некому.

Я вылетел на улицу и понял, что рог не смолкает.

Он не повторялся с промежутками, как положено. Он шёл сплошняком, три и один, три и один, без пауз, и это означало ровно одно: на первой вышке видят такое, ради чего не жалеют ни рога, ни горла.

Отец был уже во дворе. Он натягивал куртку и одновременно говорил, коротко и по делу:

— Мать в длинный дом. Хельга с ней.

— Я никуда не пойду, — сказала Хельга из дверей.

— Хельга.

— У меня одна рука, а не ноги, — сказала она. — Я пойду в длинный дом и встану у двери с ножом. Туда снесут детей и стариков со всей верхней улицы — сотни три наберётся, отец. Кто-то должен стоять у двери.

Отец посмотрел на неё.

— Иди, — сказал он.

Он повернулся ко мне.

— Ты на насыпь.

— Да.

— Стейн. — Он взял меня за плечо, коротко, крепко. — Твоя работа — четверо с гарпунами и яма. Дальше не лезь. Ты меня понял?

— Понял.

— Скажи вслух.

— Моя работа — четверо и яма. Дальше не лезу.

Отец кивнул и побежал вниз, к причалу, туда, где собирались все.

С верхней улицы, пока я бежал к южной тропе, было видно фьорд.

Луна стояла высоко, вода лежала гладкая, и на ней было отчётливо видно всё, что двигалось.

Я насчитал четыре полосы, потом шесть, потом сбился и начал заново.

Вышло десять.

Я остановился посреди тропы и пересчитал ещё раз, потому что десять не укладывалось никуда.

В первый раз пришла одна. Во второй — четыре, и клан положил четверых убитыми и одиннадцать ранеными, и Хельга с раздробленным плечом.

Я считал, что в третий раз придёт пять. Может, шесть.

Десять.

Все мои расчёты — яма, горловина, четверо с гарпунами — были сделаны на то, что они пойдут в три места. При десяти они пойдут всюду.

Я побежал дальше, и тропа пошла вниз, и вода скрылась за крышами.

По дороге меня обогнали дважды.

Первый раз — Торкель. Он бежал тяжело, немолодой уже человек с гарпуном наперевес, и, обгоняя, крикнул через плечо:

— Колышки!

— Что?

— Колышки, говорю, помню!

И убежал вперёд.

Второй раз — Хаук. Этот не крикнул ничего, просто на бегу хлопнул меня по спине так, что я чуть не полетел с тропы.

Я добежал последним из пятерых.

Они уже стояли — все четверо на своих местах, носками у колышков, и Свенн пятым чуть позади. Факел горел один, у самого края ямы, как и было условлено, и от него на дне лежала длинная кривая тень.

Ольгерд оглянулся на меня.

— Правильно стою?

Я посмотрел.

— Правильно.

— Точно правильно?

— Точно, — сказал я. — Ты носком чувствуешь?

— Чувствую.

— Значит, правильно.

Он выдохнул и перехватил гарпун.

Я стоял в трёх шагах позади них — там, где мне и полагалось стоять, потому что старший по работе не бросает гарпун, — и смотрел вниз, на тропу, туда, откуда они должны были прийти.

И поймал себя на том, что считаю не полосы на воде, а людей.

Шестеро на насыпи. Шестнадцать в горловине между сараями.

Треть всех, кто может держать оружие, — вокруг длинного дома: их поставили кольцом, и Хельга у двери.

Остальные внизу. На берегу и на причале, где их больше всего и нужно.

Отец среди них.

Триста в длинном доме.

И одна — у двери, с ножом, с одной рукой.

Глава 19. Двенадцать ударов

Сначала было тихо.

Это оказалось хуже всего, к чему я готовился.

Я три дня считал, три дня объяснял, три дня ставил людей на колышки — и ни разу не подумал о том, что делать в промежутке между «все на местах» и «оно пришло».

Оказалось, надо стоять.

Просто стоять на холодном склоне, в трёх шагах позади четверых взрослых мужчин с гарпунами, смотреть в темноту вниз по тропе — и слушать, как внизу, в посёлке, что-то начинается.

Началось не сразу.

Сначала были только рог и