Руслан развернулся и, переваливаясь на коротких мощных лапах, потопал по тропинке. Через каждые несколько шагов он оглядывался, проверял, иду ли я следом. Словно боялся, что его оставят одного в этом недружелюбном месте.

— Постой! — крикнул я ему в спину. — Одежда с другой стороны, в кустах у дороги!

Барсук замер на полушаге, потом начал, словно тяжёлый сухогруз, разворачиваться, непрерывно издавая возмущённые ворчащие звуки. Руслан шёл за мной и явно высказывал мне сейчас всё, что думает о моей забывчивости, о моих идеях, об упырях и обо мне в целом.

Василиса не сдвинулась с места. Скрестив руки, она наблюдала за нашими перемещениями с лёгкой улыбкой, время от времени бросая беспокойные взгляды в сторону скованного Упыря. Тот так и лежал в странной и нелепой позе с руками за спиной.

Мы добрались до рюкзака с одеждой, Руслан обернулся обратно и стал судорожно одеваться, дрожа от холода и переизбытка адреналина. Он натягивал одежду, то и дело промахиваясь рукавами и чертыхаясь.

— Натерпелся я страха, Вадим, — выдохнул он, когда футболка, наконец, оказалась на нём. — Выругаться хотел на тебя по-человечески, с душой. А оказалось — не могу. Только выть да скулить способен, как побитая собака, — он накинул сверху фланелевую рубашку, застегнул пуговицы и уставился на меня. — Ты мне главное скажи, мы упыря поймали? Не зря я шкурой своей рисковал, в прямом и в переносном смысле?

— Я злодея изловил, я тебя освободил, — распевно продекламировал я. — Гм. В общем, да, всё хорошо. Но всю работу, почти всю, если быть честным, сделала Василиса со своей магией. А нам теперь предстоит работа в стиле санитаров с носилками.

— Чего? — Руслан нахмурился. — Каких ещё санитаров?

— Понимаешь, во всей этой кутерьме… — начал я, чувствуя, как на языке уже вертится анекдот. — Знаешь историю про чукчу-охотника?

— Нет, — быстро ответил Руслан. — И не надо её рассказывать. Я устал, я замёрз, у меня грязь под ногтями. Просто скажи, в чём проблема.

— Нет-нет, ты послушай, — настаивал я, входя во вкус. — Чукча и русский идут на охоту в сопки. На них выскакивает медведь. Чукча сразу разворачивается и бежит в сторону деревни. Русский сначала тоже бежит, а потом останавливается и думает: «А чего это я, собственно? У меня же ружьё!» И, значит, метким выстрелом поражает медведя наповал. Чукча подходит, смотрит на тушу и говорит: «Дурак ты, русский. Нам же теперь его в деревню тащить. А так бы он сам дошёл».

Руслан несколько секунд переваривал услышанное, потом его озарило:

— Ты сейчас тонко намекаешь, — медленно произнёс он, — что нам этого незаконнорождённого сына ослицы и козла надо куда-то нести?

— Ага, — подтвердил я, кивая в сторону Василисы, которая так и стояла с невозмутимым видом, скрестив руки на груди.

Мы двинулись обратно. Руслан шагал рядом, подбирая на ходу какие-то палки, камни, взвешивая их на ладони и явно вынашивая в голове план мести за свои барсучьи страдания. Наконец, он ткнул пальцем в сторону Упыря:

— А что, не вариант его тут пришибить? На месте, так сказать? — Он поднял очередную палку и с надеждой посмотрел на меня. — Я даже орудие нашёл. Лопаты нет, но коряга тоже сойдёт.

— Нет, — ответила за меня Василиса. — Потому что мы не Добрыня Никитич и не фанатики. Есть процедура. Нужно провести следственные действия, допросить, оформить всё для Инквизиции. А уже она будет разбираться, что с ним делать дальше.

Руслан откинул корягу и уставился на неё с искренним непониманием:

— Будем играть в суд и палачей? — Он обвёл руками пространство. — Его же вина очевидна! Он нежить. Ему по голове лопатой и в могилку. Всё! К чему все эти сложности? Зачем нам бумажки? Он меня чуть не сожрал, я до сих пор в себя прийти не могу, а ты говоришь «следственные действия»?

Он переводил взгляд с меня на Василису, явно надеясь найти союзника.

— Руслан, — вздохнул я, — представь, что мы его прямо сейчас убьём. А завтра выяснится, что он был не один. Что у него были сообщники, или он кого-то держал в плену. И мы про это никогда не узнаем.

Оборотень насупился, переваривая эту мысль.

— Тьфу, — выдал он наконец. — Ладно. Но если он начнёт дёргаться, я его лично прибью. Я не привык врагов носить туда-сюда, я привык их побеждать и забывать.

Василиса лишь улыбнулась его браваде, затем наклонилась к упырю и проверила надёжность наручников.

— Не переживай, Руслан, — успокоила она. — Он у меня быстро заговорит. Я умею убеждать.

— И ещё, — продолжил я, — мне кажется, в этой всей истории с прорывом дофига странностей. А мы вместо того, чтобы свидетелей допрашивать, отправляем их прямиком в Навь. Что это за игры в стиле Дикого Запада? У нас тут не прерии Техаса, а краснодарская плодородная равнина. И наш шериф, — я кивнул в сторону Василисы, — привыкла головой думать, а не двумя кольтами. Или я не прав?

Василиса чуть приподняла бровь, оценив комплимент, и ответила за себя сама:

— Прав. Совершенно прав. Если мы будем вынуждены его сжечь, а это всё же крайняя мера, то сделаем это. И то только в том случае, если посчитаем, что отправка за Мост создаёт риск его возврата. У нас нет самоцели в пролитии крови, или, в данном случае, в сожжении нежити.

Она перевела взгляд на Руслана, который стоял, хмуро разглядывая упыря.

— Ты пойми, — продолжила Василиса мягче, — он же не виноват, что стал нежитью. Упырь — разумный. Мы боролись с закладными покойниками, когда они вторглись в наши земли, потому что они, по сути, звери, монстры. Их нужно истребить, да. Но он, — она указала пальцем на лысую голову Упыря, — он разумное существо. С ним можно поговорить. Выяснить, почему он здесь. А ты хочешь его лопатой и в могилу. Так, мы точно ничего не узнаем.

Руслан шумно выдохнул, но возражать не стал. Вместо этого он осмотрел округу:

— Ладно, уговорили. Но машины у нас нет, под рукой ни носилок, ни даже верёвки лишней. Как мы его, интересно, до опорника доставим? Волоком, что ли? А потом чего? Наутро соседи растрепят, как мы с кладбища труп по деревне тащили?