там вздулась и горела. Я осторожно тронул кровоподтеки кончиками пальцев, и кожа отозвалась острой пульсацией.

Я приложил руки, намеревавшись использовать «малое исцеление», но тут же осекся.

— Ах да… — просипел я.

Я цыкнул зубом, сложил ладони ковшиком и подставил под ледяную струю. Вода обожгла ранки, стянула поры и выгнала из головы остатки мутного тумана. Хорошо хоть зубы целы. В моем прежнем теле после такой встречи пришлось бы вставную челюсть по сугробам искать. Я стер капли полотенцем, повесил его на крючок и поплелся на кухню.

Там монотонно гудел компрессор старого холодильника. Бу стоял в своем привычном углу, изображая музейный экспонат, и на звук моих шагов медленно повернул корпус.

— Егор звучит странно, — прогудел он. — Что с Егором случилось, вопрос?

Табуретка жалобно скрипнула, принимая мой вес. Я потер саднящую гортань ладонью.

— Встретил недоброжелателей, — ответил я сиплым шепотом, экономя каждое движение связок.

— Кого? — уточнил Бу.

— Плохих людей. Мы с ними не нашли общего языка. Обижали животных в лесу, и я их за это наказал.

Бу замер.

— Не все люди хорошие? — спросил картарианец.

— Нет, конечно, — я попытался усмехнуться, но лопнувшая губа тут же закровоточила, и я сглотнул солоноватую слюну. — У вас что, все картарианцы поголовно лапочки и не совершают плохих вещей?

— Наш народ миролюбив и неконфликтен, — обстоятельно ответил каменный гость. — Однако это не значит, что мы не даем сдачи при нападении. Но таких вещей, как ты сказал, у нас не делают. Фауну берегут и относятся к ней с любовью.

— Ну вот. А у нас есть те, кто губит ее для личного благополучия, — прохрипел я и глухо закашлялся в кулак. Грудную клетку стянуло жестким спазмом. — В общем, не переживай. Скоро перестану звучать странно. Как у вас тут все прошло? Тишина?

— Все в порядке, — подтвердил Бу. — Я ждал твоего возвращения, чтобы получить разрешение для анализа Разлома. Могу выйти?

Я поскреб ногтями небритую щеку. Аномалию ему изучать надо, спору нет, кто ж еще придумает, как эту дыру закрыть. Только вот с минуты на минуту сюда нагрянут служивые, а полутораметровая глыба, разгуливающая по снегу, в протокол задержания браконьеров впишется прескверно.

— Давай через пару часов, — сказал я, глядя на его монолитную фигуру. — Сюда скоро должны приехать люди из Канцелярии, чтобы забрать нарушителей. Лучше тебе пока посидеть тут и не отсвечивать.

— Понял, — коротко отозвался Бу.

Я поднялся, чувствуя свинцовую тяжесть в икрах, и поставил чайник на решетку плиты. Спичка чиркнула, желтое пламя с тихим хлопком лизнуло конфорку. Пока вода грелась, я думал о том, что наряд надо будет встретить снаружи, от греха. Крепкий черный чай, ложка засахаренного меда, и я обхватил горячую кружку озябшими ладонями. Первый глоток дался с трудом. Сладкий кипяток обжег язык, скатился по пищеводу, и саднящим связкам полегчало. Вот она, нехитрая стариковская медицина. Чай, мед да покой. Жаль, третьего пункта мне сегодня не видать.

Как в воду глядел. Из смотровой донесся резкий ритмичный писк ретранслятора.

Я вздрогнул всем телом, и чай едва не плеснул на пальцы. Кружка звонко стукнула донышком о столешницу. Тяжело переставляя ноги, я дошел до смотровой, снял с крючка гарнитуру и притянул микрофон к губам, щелкнув тумблером.

— Четвертый дозорный, — просипел я.

В динамиках слабо потрескивала статика.

— Добрый день, дозорный, — раздался женский голос.

Эти интонации я узнал мгновенно. Следователь Канцелярии Ольга Владимировна Дорофеева. Организм, ирод, отреагировал раньше головы. Молодое тело хорошо помнило, чем закончился прошлый визит этой женщины.

— Слушаю, — коротко ответил я.

— Меня интересует инцидент, который произошел с группой Власова, — произнесла она.

Я шумно выдохнул прямо в микрофон. Под ребрами кольнуло раздражение. Вот же старый пень. Наябедничал все-таки начальству, что я заставил его столичных ученых убирать за собой объедки и компенсировать ущерб лесным зверькам. Я потер переносицу, прикидывая, с чего начать свою версию событий.

— Но есть еще кое-что, — продолжила Ольга и сделала долгую паузу, словно собираясь с мыслями. — Ко мне за помощью обратились коллеги из соседнего отдела по борьбе с контрабандой. В вашей области на них напали. Вы ничего об этом не знаете?

Глава 20

«Ну вот и все. Приплыли».

Эта мысль вспыхнула в сознании яркой неоновой вывеской. Пальцы рефлекторно впились в пластиковый корпус микрофона с такой силой, что суставы побелели. Внутри желудка образовался ледяной ком, который стремительно покатился вниз.

Я замер на стуле, вслушиваясь в тихое шипение радиоэфира, ощущая, как в висках тяжелыми толчками забухал пульс.

Напали на отдел по борьбе с контрабандой. Выходит, что те люди были все же имперскими ищейками, которых мы с эльфами закидали дымовыми шашками, а семья пушистых прыгунов забросала еловыми шишками. И не просто ищейки, а профильный отдел Канцелярии. И теперь следователь Дорофеева задает мне прямые вопросы.

Секунду я сидел неподвижно, а затем включилась голова. Старая, набившая немало шишек за долгую жизнь голова, которая привыкла анализировать факты в критических ситуациях.

Я медленно выдохнул через нос, заставляя мышцы груди расслабиться.

Стоп. Почему сразу приплыли?

Я вспомнил наш последний личный разговор с Ольгой Владимировной. Вспомнил тепло ее кожи, терпкий запах ее духов, который еще пару дней держался на моей подушке. Мы установили весьма тесные, хоть и сугубо рабочие, по ее словам, отношения. И тогда она ни в чем меня не заподозрила. Найденные в ванной колготки Наиры я успешно выдал за свои собственные, сославшись на суровую необходимость утеплять ноги в морозы. Следовательница приняла этот абсурд за чистую монету или сделала вид.

Следовательно, сейчас она звонит не для того чтобы припереть меня к стенке. Будь у Канцелярии реальные доказательства моего участия в стычке на границе резерваций, со мной бы не вели светские беседы по рации. В шлюзовую бронедверь уже ломился бы отряд тяжелого спецназа.

Дорофеева просто собирает информацию по квадратам, а значит, прямых подозрений у нее не имелось.

Тревога внутри начала утихать. Липкое чувство вины попыталось поднять голову. Когда человек замешан в темных делах, его пульс всегда учащается при любом неудобном вопросе. Я потер саднящую шею свободной рукой. Лицо кирпичом я делать умею. Врать тоже. Навык этот многие моралисты считают непристойным, зато пользы от него вагон и маленькая тележка. Если кто-то скажет мне, что ни разу в жизни не кривил душой, я первый плюну ему под ноги. Все люди приукрашивают события ради собственной выгоды. Все искажают факты. Все лгут.

А сейчас у меня на руках имелся идеальный козырь для отвода глаз. Два связанных урода в камуфляже, которые прямо сейчас