Большой зал занимал почти весь этаж. Вдоль стен и на двух люстрах горели свечи. Открытого огня было столько, что Фишер лишился бы чувств раньше первого больного. У дальней стены музыканты настраивали инструменты.

Я насчитал три выхода и одно исправное окно. Остальные гости искали знакомых и покровителей. Я искал воду и свободный проход.

Отступив к стене, взял бокал вина и держал его как часть одежды. Из еды попробовал рыбный пирог. Рядом немедленно возник сухой господин с лентой через плечо.

— Правда ли, что тайного советника Вешнякова резали спящим и он ничего не чувствовал?

— Во время операции — ничего.

Господин немедленно объявил новое средство совершенно безопасным. Я сообщил, что оно способно остановить дыхание. Он отставил бокал и напомнил, что Вешняков остался жив.

— Именно поэтому мы две недели учились не убивать остальных.

Он решил, что я шучу, и засмеялся. Вскоре слух о моей неразговорчивости опередил меня. Я получил возможность наблюдать: молодой офицер прихрамывал, у старой дамы дрожали пальцы, полный сенатор тайком расстёгивал камзол. При дворе болезни скрывали лучше долгов.

Возле музыкантов стояли три темноволосые девушки в светлых платьях. Самая младшая смеялась чаще других и поймала мой взгляд, когда я считал её дыхание после танца. Пришлось отвернуться к столу.

На серебряном блюде лежал запечённый карп, окружённый зеленью и лимоном. Я успел подумать, зачем его смерть потребовала столько украшений, когда рядом появился Шувалов.

— Вы весь вечер изучаете моих гостей. Много нашли больных?

— Хватит на приёмную. Только лечиться никто не согласится, пока может стоять прямо.

Я указал на его усталость и третий почти нетронутый бокал. Хозяин назвал наблюдательность опасным даром: при дворе за неё порой платили дороже, чем за лечение. Я заверил, что предпочитаю прежнее ремесло.

— Тогда расскажите о Вешнякове. Столица уже считает, что он вернулся к службе.

Я объяснил, что больной только начал принимать пищу, диктует письма лёжа и остаётся под наблюдением. Шувалов слушал внимательно.

— Пётр Сергеевич требует бумаги, значит, почти здоров.

— Он требовал их через два часа после операции. Я устранил ущемление, Ломоносов следил за эфиром, организм Вешнякова сделал остальное.

— Вы старательно делите успех. Неужели и вину делите столь же охотно?

Голос остался мягким, но разговоры поблизости начали стихать. Иван Иванович сделал ещё полшага ко мне.

— Ответьте как придворный лекарь. Человек умер на столе. Кто виноват: врач, который его резал, или Бог, который не пожелал спасти?

Я посмотрел на Ломоносова. Он слышал каждое слово, однако взял с подноса засахаренную вишню и отвернулся. Помощи не ожидалось.

— Вы спрашиваете о вине или об ответственности?

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Врач отвечает за больного всегда. Виновен он, если пренебрёг известной опасностью, скрыл ошибку или взялся за то, чего не умеет.

— А если всё сделал правильно, но человек умер?

— Тогда ответственность остаётся, хотя вины может не быть.

— Удобное различие. Кто решит, всё ли было сделано правильно?

— Другие врачи, записи, вскрытие. Иногда никто. Это не освобождает того, кто держал нож.

Шувалов медленно повернул бокал в пальцах.

— Больной тоже отвечает?

— За то, что сообщил до операции и на что согласился. Помощник — за порученную работу. Врач — за решение начать и каждое действие после него.

— Богу вы оставили мало места, Борис Петрович.

— Бог не держал маску Вешнякова и не считал вдохи. Ссылаться на Него удобно после того, как люди перестали исполнять свои обязанности. Я предпочитаю сперва проверить человеческие руки.

Кто-то за спиной втянул воздух. Для первого появления в свете я сказал достаточно, чтобы исполнить предсказание Ломоносова и лишиться зубов. Сам учёный изучал вишню, словно от неё зависела работа Академии.

— А если врач сделал всё возможное и всё равно не спас?

— Он должен назвать каждое действие и объяснить, зачем оно было нужно. Я тоже обязан выдержать такой разбор, иначе мне нельзя давать нож.

Шувалов помолчал, затем поднял бокал.

— Хороший ответ. Особенно для человека, который мог спрятаться за чудом после первого успеха. Здесь многие охотно делят с Господом славу и оставляют Ему всю вину.

Он коснулся моего бокала своим. Разговоры вокруг возобновились. Ломоносов наконец съел вишню и подошёл к нам.

Я спросил Ломоносова, почему он не предупредил об испытании. Учёный объяснил, что тогда ответ наполовину принадлежал бы ему, и подвёл итог: Шувалов доволен, я сердит, зубы остались на месте. Для первого появления при дворе этого было достаточно.

Музыканты заняли места. Хозяин повёл нас ближе, слуги поправили фитили и поставили два канделябра возле нот. Шёлковые юбки проходили от пламени на расстоянии ладони.

— Свечи стоят слишком близко, — сказал я.

— Здесь так ставят много лет, — отозвался Шувалов.

— Пожару это неизвестно.

Он велел слуге отодвинуть один канделябр. Второй остался возле музыкантов: его закрывал контрабас, и спорить дальше во время первых нот было поздно.

После итальянской арии к певице присоединились