три замеченные мной девушки. Самая младшая встала с краю и следила за нотами. После канцелярии и четырёх коротких ночей тепло действовало сильнее вина. Я уже выбирал опору для спины, когда девушка отступила, пропуская музыканта.

Край платья лёг на свечу, потемнел, затем по ткани пробежал огонёк. Девушка продолжала петь ещё один удар сердца, не понимая, почему люди изменились в лицах.

Пламя поднялось по складке к талии. Я бросил бокал и оказался рядом раньше, чем оборвалась музыка. Девушка закричала и дёрнулась к окнам. Юбка наполнилась воздухом, огонь перекинулся на рукав.

— Стойте! Ложитесь на пол!

— Уберите это! Господи, уберите!

— Не бегите. Руки прижмите к груди.

Она почти не слышала. Я перехватил её поперёк тела, повалил на паркет и сорвал с кресла шерстяное покрывало. Прижал его к платью, накрыл девушку до подбородка и прокатил на другой бок.

Кто-то нёс кувшин вина. Я остановил его, велел Ломоносову отвести людей, а Шувалову — найти комнату возле кухни.

— Чистое полотно, ножницы, два ведра и тазы. Быстро.

Пламя задохнулось, под шерстью тлела ткань. Я сбил два уголька и осмотрел платье. На правом плече ткань прилипла к коже, ниже талии огонь задержала плотная нижняя юбка.

Ломоносов повторил распоряжения, и гости отступили. Девушку переложили на скатерть и подняли за четыре края. Следом двинулось человек двадцать.

— Все останутся здесь, — сказал Шувалов у двери. — Михаил Васильевич, кого пропустить?

— Двух женщин, домашнего врача и слуг с водой, — ответил Ломоносов. — Остальные помогут больной, если перестанут мешать.

В соседней комнате на диван постелили полотно. Ткань разрезали ножницами. Свободные куски снялись легко, прилипшие я оставил, чтобы не сорвать кожу. Женщины прикрыли девушку простынёй; одна держала здоровую руку, другая поддерживала голову.

Первое ведро оказалось ледяным. Я опустил пальцы и сразу отдёрнул. Домашний врач признался, что велел принести ледяную воду: холод, по его мнению, должен был вытянуть жар. Я приказал разбавить её тёплой, чтобы охлаждение не причиняло новой боли.

— Затем следует смазать ожог свежим маслом и приложить снег, — настаивал он.

— Масло удержит тепло и грязь возле раны. Снег повредит кожу холодом. Уберите оба.

Врач выпрямился.

— Я девять лет служу в этом доме и лечил ожоги прежде вашего приезда в Петербург.

— Значит, девять лет повторяли одну ошибку. Масло не вытягивает жар. Это легко проверить на нагретой крышке.

Врач возмутился сравнением больной с посудой. Я заметил, что именно поэтому опыт следует проводить на крышке, а ему сейчас лучше считать пульс.

Шувалов услышал конец спора и спросил, чей способ даст Варваре меньше боли. Я выбрал непрерывное охлаждение и велел укрыть здоровую сторону. Домашний врач закрыл ящик и согласился отложить спор.

— Тогда считайте пульс и называйте каждое изменение, — распорядился Шувалов.

Воду лили от шеи вниз, меняя наполненные тазы. Крик девушки перешёл во всхлипы. Ломоносов сам проверял каждое ведро рукой, а я следил за временем по часам Шувалова.

Когда девушка начала различать слова, я узнал её имя — Варвара Ивановна Гендрикова, фрейлина Её Императорского Величества. Дышала она свободно, на головокружение и тошноту не жаловалась, зато требовала помочь ей встать.

— Пока придётся лежать. Скажите, если станет трудно вдохнуть или появится кашель.

— Вы долго ещё будете лить воду? Кожа всё равно горит.

— Уже меньше. Вы отвечаете спокойно, это хороший признак.

— Я не отвечаю спокойно.

— Тогда вы хорошо притворяетесь.

Она попыталась улыбнуться и тут же сжала зубы от боли. Когда кожа остыла, воду убрали. Дрожь усилилась, здоровую сторону укрыли: после большого ожога холод тоже становился опасен.

Голос Варвары оставался чистым, кашля не было, лицо огонь не задел. У основания шеи тянулась красная полоса с пузырями. Плечо и рука пострадали сильнее. На боку красная влажная кожа чередовалась с бледными местами, хуже реагировавшими на прикосновение.

В первый час глубину легко было оценить неверно. На шее шансы были хорошими, рубец на плече мог стянуть руку, бок тревожил сильнее всего. Ожог накрыли чистым полотном. Я разрешил малую дозу опия, чтобы сохранить возможность следить за дыханием.

После перевязки Варвара потребовала отвезти её во дворец или хотя бы домой. Я запретить поездку силой не мог, но объяснил, что тряска нарушит повязку, а зимний холод после большого ожога способен ухудшить состояние.

— Решение останется за вами. Только о последствиях я предупредил.

Она помолчала, всматриваясь в моё лицо.

— Моё лицо обгорело? Скажите правду. При дворе мне без него нельзя.

— Лицо огонь не задел. Пострадали основание шеи, плечо и бок.

— Шею и плечи видно при каждом придворном платье. След останется?

Шувалов и женщины возле дивана ждали утешения. Ложь помогла бы до первой смены повязки, после чего страх вернулся бы вместе с недоверием.

— На шее ожог, вероятно, заживёт с небольшим следом. Плечо и бок повреждены глубже. Я не обещаю, что рубцов не будет.

Она решила, что это означает неизбежный шрам. Я возразил: в первый час точного ответа никто не даст. Можно сохранить рану чистой, уменьшить боль и не позволить рубцу стянуть плечо.