фамильярно произносит имя Тристана, что вырывает Вивьен из задумчивости. Он рассказывает о крещении Тристана, первом причастии и конфирмации, а затем переходит к его интересу к Ветхому Завету и другим древним текстам, в частности, к «Моралиям на Иова»[19]. Священник продолжает говорить о том, что древние наставления о человеческой морали актуальны и сегодня.

– Именно в «Моралиях» впервые упоминаются семь смертных грехов, – говорит он, и Вивьен поднимает голову, вслушиваясь. – Мы с Тристаном провели немало счастливых часов, обсуждая эти тексты, – с улыбкой продолжает он, а Сьюзен кивает.

Когда Кэт спросила, религиозен ли Тристан, Вивьен уверенно ответила «нет». Похоже, она ошибалась. Но почему же он никогда не говорил об этом с ней?

Наконец служба заканчивается, священник приглашает прихожан подойти и попрощаться с Тристаном. Вивьен подходит к концу скамьи и чувствует, как ее ноги идут не прямо к гробу, а влево, к выходу из церкви. Уже на улице она делает глубокий вдох, наполняя легкие прохладным деревенским воздухом, и смотрит на кладбище. Из-за надгробия появляется чья-то фигура, но затем исчезает. Разум снова играет с ней злые шутки. Она качает головой и выходит за церковные ворота.

* * *

– Уверена, что не хочешь, чтобы я осталась? – с тревогой спрашивает Кэт.

– Уверена. Возвращайся к Зигги, Чарли и малышке, – говорит ей Вивьен. – Я хочу выразить почтение родителям Тристана. Домой можно легко добраться на поезде.

Вивьен видит, что Кэт недовольна, но ей точно известно: нет смысла переубеждать Вивьен. Поэтому она крепко обнимает ее и садится в машину. Оглядываясь на церковь, Вивьен видит, что скорбящие уже вышли вслед за гробом Тристана и собрались вокруг его могилы. Даже с расстояния в четыреста метров она различает сгорбленную фигуру Сьюзен и крепкую руку Джима, обнимающую ее; этих людей склеили горе и неиссякаемая любовь сыну, который ушел слишком рано.

Вскоре Вивьен медленно идет по тихой проселочной дороге. Впервые она рада, что при ней трость: сегодня ее тело кажется бесполезным, суставы – как желе, мышцы – как каша. К счастью, вывеска «Корабля» попадается почти сразу. В конце концов, это единственный паб в деревне, расположенный между почтой и магазином на углу. В своем письме Сьюзен упоминала, что владелец паба, старый друг семьи, предложил «Корабль» в качестве места для поминок по Тристану. По ирландской поминальной традиции, семья усопшего три дня держит тело дома и остается рядом, чтобы убедиться: человек действительно мертв. Кажется, сам Тристан ей об этом и рассказывал. У него фантастическая память на ненужные факты. Была. Была фантастическая память…

Вивьен толкает тяжелую дверь и видит, что никто еще не пришел. Конечно, скорбящие все еще у могилы. Вивьен гадает, что они думают о ее поспешном уходе. Это ведь плохо – уходить с похорон до того, как гроб опустят в землю, но она просто не могла на это смотреть. Даже зная, что Тристана нет внутри, она не могла смотреть, как гроб опускают в яму, как комья земли бросают на деревянную крышку. Все это поставило бы точку. Дверь со скрипом закрывается, и Вивьен по-прежнему в одиночестве идет к столику в углу, ближайшему к дамской комнате, и опускается на мягкий барный стул. Удобнее, чем кажется. «Корабль» похож на любой другой загородный паб. Ревущий камин? Есть. Потертый красный, узорчатый ковер? Есть. Разливное пиво с игривыми названиями? Есть. («Вздыхающая блондинка» наводит на мысли о Джанет.) На барной стойке она замечает фотографию Тристана в рамке, встает и подходит к ней, чтобы лучше рассмотреть. Снимок был сделан до его знакомства с Вивьен. На фото волосы Тристана гуще на макушке, он без очков, а на лице – ни прыщей, ни большого шрама. Нос усеивают веснушки, и сидит он прямо, а не сгорбившись, как она привыкла его видеть. На нем яркая футболка с завитками красного, оранжевого и синего цветов. Голова запрокинута назад, на лице широкая улыбка, словно он вот-вот начнет хохотать. Вивьен смотрит повнимательнее и видит, что правая рука Тристана лежит на спинке стула рядом с ним. Еще она различает с краю чьи-то вьющиеся волосы. Элли…

– Вы рано, – внезапно раздается голос из-за фотографии.

С другой стороны стойки к Вивьен идет огромный мужчина с густой темно-рыжей бородой.

– Ой, извините, да… – бормочет она. – Я с похорон Тристана. Я… плохо себя чувствовала, поэтому ушла до… э-э… погребения.

– Не могу вас винить, моя дорогая, я даже службу не смог выдержать. Я Билли, хозяин этого заведения. Что вам принести?

Вивьен сначала не понимает, о чем это он, но потом вспоминает, где находится.

– Виски…

Кажется, она не пила виски с тех пор, как подростком попробовала отцовское, но это кажется правильным ответом.

– Сегодня в этом пабе денег ни с кого не берут, – говорит Билли, передавая ей неожиданно полный стакан с толстым дном.

Вивьен благодарит его и возвращается к своему столику. Она пересчитывает шесть пустых стульев и перечисляет имена по порядку: Стелла, Мэттью, Джанет, Гордон, Мелвин и Тристан. Как так вышло, что она последняя? Она теперь одна. Но она ведь старше всех в группе и должна была уйти первой. Все умерли, как и предсказывали числа. Все, кроме Тристана: ему оставалось еще пять лет. Он всегда утверждал: числа должны подталкивать гостей званого ужина к смерти; потому, видимо, взял дело в собственные руки и сам решил свою судьбу. Возможно, теория Вивьен всего лишь теория – она начиталась детективных романов… И тут у нее начинает пульсировать голова. Она хватается за виски. Кажется, будто кто-то схватил ее за уши и хорошенько встряхнул. Все потеряло смысл. Смерть Тристана, числа, званый ужин, с которого все началось. Она помнит остальных гостей в мельчайших подробностях, помнит детали их смертей, но образы хаотично витают в голове. Потерянные нити и ложные следы… Единственное, что Вивьен знает наверняка, – осталась только она. Может, она и в ответе за все смерти? Это кажется неправильным, и все же…

Вивьен делает глоточек виски и изумляется резкому привкусу торфа, жжению в горле. У нее кружится голова, но одновременно приходит озарение. Будь Тристан здесь, он бы пристально наблюдал за ней своими светло-голубыми глазами; он бы просил ее не терять самообладания, беспокоился бы о ней. И боль от тоски по нему снова пронзает ее; в глубине души она знает, что не встретит больше никого, кто понимал бы ее так, как он.

Внезапно дверь паба распахивается, и внутрь решительно заходит кудрявая женщина с похорон. Замечает фотографию Тристана и, как и Вивьен, на мгновение улыбается, но тень улыбки так же быстро исчезает.

– Вы, должно быть, Элли? – спрашивает Вивьен, и та