Они проплыли над голыми деревьями Адмиралтейского бульвара[37], над спящими балаганами и шатрами.[38]

На прощание Викто̀р помахал рукой Медному всаднику.

– Довольно на сегодня этого города. Пусть спит. А теперь, ma chérie, я попрошу-таки вас снова закрыть свои прекрасные глаза, ибо нам предстоит короткая дорога, по обочинам коей могут быть не столь приятные взору пейзажи.

Глаша зажмурилась и с осторожностью и невесть откуда взявшейся нежностью прижалась к широкой груди демона. Она не понимала, отчего этот господин, вначале так сильно напугавший ее, от которого она бегала по петербургским улицам, являющийся ей в болезненном бреду, отчего ныне так привлекает ее? Отчего ее так тянет к нему? Не от того ли, что его прекрасные черты так часто становились похожими на черты Владимира? Ей казалось, что она знает этого господина давно. Будто часть его всегда находилась с ее возлюбленным. Та часть, перед которой она замолкала в немом упоении и восторге. Именно этот гипнотический взгляд она видела всякий раз, когда разговаривала с Владимиром. Он проникал в нее и делал безвольной. Он горел в той комнате, где Владимир впервые лишил ее невинности, он приказывал ей в карете, где она страстно, с жаром, отдавалась кузену и его приказчику Игнату. Он призывал ее повиноваться в бане, и на оргии, он заставлял быть страстной и ненасытной всюду, куда манил и звал за собой. Но именно сейчас, смутно припоминая прошедшее, она понимала, каким сильным магнетизмом обладает этот взгляд. В нем заключался огнь, магнит, и… нежность, переполнявшая трепетную душу Глафиры. Она прижималась к широкой груди демона и слушала, как гулко стучит его огромное сердце. И гул этот был тождественен гулу земли, в нем слышались камнепады и землетрясения, в нем был двенадцатибальный шторм и тайфуны со смерчами. В нем был космос и танцы далеких планет. А еще в нем слышался голос нежнейшей скрипки. О, только бы он не оторвал ее от своей груди. Она снова плакала. Но, то были слезы упоения и счастья.

Они перелетели через Неву, к Васильевскому острову. Если бы Глаша открыла глаза, то смогла бы увидеть, как важные сфинксы на Большой набережной, задрав вполне человеческие, мудрые и спокойные лики, провожают взглядом полет демона с Глафирой.

Они летели в сторону Финского залива. Неизвестно в какой точке Викто̀р остановился, раздался хлопок, и Глаше показалось, что рядом полыхнуло пламя. Ей стало жарко в объятиях Викто̀ра. А потом послышались человеческие крики, рев диких зверей, гул ветров, шквал неведомых стихий. Через пару минут все стихло. Она почувствовала мягкий толчок. В тишине раздались шаги по каменному полу. Она поняла, что они больше не летят. Викто̀р нес ее куда-то. Ягодицы ощутили ровную прохладную поверхность.

– Теперь ты можешь открыть глаза, – раздался приятный баритон над ее ухом. – Прости, что я без спроса перешел на «ты».

Глаша открыла глаза. Она сидела прямо на столе, в огромном зале. Здесь было прохладно – соски вновь затвердели от холода. Демон щелкнул пальцами, и недалеко от Глафиры жадным пламенем разгорелся высокий камин – целая панорама живого огня, высотой в три человеческих роста, огражденный кованой балюстрадой.

– Вот, здесь я живу, – тихо молвил демон. – Это мой кабинет.

Он стоял возле камина и шевелил длиной изящной кочергой угли. Блики огня играли на рыжеватых волосах, делая их медными. Как сейчас его профиль походил на профиль Владимира.

«Полно, это же он! – думала она. – Или не он?»

Викто̀р посмотрел в ее сторону, и снова она поразилась ошеломительному сходству.

– Володя?

– Нет, Глафира Сергеевна, я не Владимир Махнев. Хоть мы с ним бываем так похожи, словно родные братья. Возможно, ты уже давно догадалась, кто я. Скажу одно: пригласив тебя на эту прогулку, я немного нарушил правила. Но мне можно все. Одно но… О нашем полете, об этой встрече, об этой комнате ты будешь плохо помнить. Я не сотру твою память до конца. Эта встреча будет казаться тебе лишь прекрасным сном. Не более.

– Но это нечестно, – неожиданно возразила Глафира. – Я так устала от того, что все меня морочат.

– Это пока, ma chérie. Придет время, и ни один человек подлунного мира не посмеет сказать ни одного худого слова в твой адрес, или неловко пошутить. Я испепелю любого, у кого возникнет даже мысль, дерзнуть на нечто подобное. Я много веков живу здесь один и наслаждаюсь покоем и одиночеством холостого человека. Но видя тебя, мне все более приходят на ум мысли о женитьбе. Как когда-то моему отцу. Может, мое царство давно нуждается в королеве?

Глафире были приятны эти слова, она смущенно улыбнулась:

– Я не гожусь на роль королевы.

– Разве? Ты плохо себя знаешь.

Она стала внимательнее рассматривать зал.

Кабинет Викто̀ра находился на самой вершине огромного замка, в одной из круглых башен. Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, выходили на сторону Черного леса. Лунный свет множил на стенах контур этих таинственных символов.

Высота башни позволяла обозревать бескрайние горизонты демонических владений. Только ветра достигали этой запредельной высоты. Даже облака находились гораздо ниже этих окон. Сюда не долетали птицы, и не могли залезть самые ловкие горгульи. Подругой Викто̀ра была вечно холодная и прекрасная Селена. Только она обливала серебряным светом золото тонкой вязи. Викто̀р любил смотреть на луну из окон своего кабинета. Обстановка огромной комнаты казалась чуточку аскетичной. Эшфордский чёрный мрамор покрывал высокие стены и пол. Потолка почти не было видно. Он мерцал в чернильном небе точками далеких созвездий. Викто̀р не стал загромождать свое логово легкомысленными виньетками и вазонами с цветами. Не было здесь и лишней мебели.

В любую погоду здесь было всегда прохладнее, чем внизу, и потому жаркое пламя огромного камина, в три человеческих роста, полыхало круглые сутки, бесконечные сутки этого царства. В этом же кабинете стоял большой письменный стол, ручной работы древнего итальянского мастера, инкрустированный слоновой костью и россыпью сапфиров и изумрудов. На нем и восседала ныне обнаженная и прекрасная Глафира. Рядом со столом располагался высокий римский солиум, покрытый шкурой капского льва. Это был точно такой же солиум, на котором в свое время любил заседать Александр Македонский.

В середине кабинета, на небольшом пьедестале, выточенном из каррарского белого мрамора, стояли древние как мир часы. Эти часы имели несколько золотых циферблатов. Цифры на часах были представлены непонятными иероглифами.

– Тебе нравится у меня?

– Да, здесь очень красиво.

– На самом деле, это,