притолокой, ступил внутрь. В избе было пыльно и затхло, несло старыми вениками, прокисшим шкурьём. Повсюду стояли берестяные короба, по стенам на крючках висели какие-то тюки, мешочки. «Будто вчера из чума перебрался, да всё барахло приволок», – подумал Никодим. Он разглядел грубо сколоченный топчан. Рогозница на нём была сбита в единый ком, тут же лежала худая подушка с торчащей из дыр соломой. В левом углу избы – печка. Справа – стол с посудой, пустой бутылью и горсткой сухарей. Стояла плошка с плавающем в жиру горящим фитилём.

Алексий сидел за столом на лавке. Он дремал, откинувшись к стене. Благородство византийского патриарха утратилось с его лица. Борода взлохматилась, пробор, когда-то опрятно деливший волосы, ныне нарушился. Кожа приобрела покойницкий оттенок, который не прогонялся даже тёплым светом жирника. Сейчас перед Никодимом сидел не пресвитер, а растрёпанный и пьяный ясачный мужик, зачем-то напяливший подрясник.

Иеромонах отыскал взглядом табурет, подошёл и уселся.

– Эй, Алексий! Разумеешь? Слышать и говорить можешь?

– А надо? – отозвался Алексий, не открывая глаз.

– О, говоришь! Боялся, что не добужусь.

Над правой бровью Алексий примостился комар, не спеша насосался крови и, отлепившись, грузно улетел к потолку. Пресвитер даже не пытался его прогнать, сидел недвижимым.

– Тревожатся уже за тебя. Разум, дескать, пропил.

Алексий медленно поводил головою.

– Чуть разума осталось. Ещё немного – и вышибу его. Кому он тут нужен, разум?

– Душу хотя б пожалей. Сгинешь, а пьяницы Царствия Божьего не наследуют.

– Ной праведником был, а испивал вина и голым спал… – пробормотал Алексий. Он открыл глаза и встал из-за стола. Неуклюже сходил в угол, принёс оттуда бутыль с перцовой. Садясь, спросил:

– Чего пожаловал, Никодим? Увещевать меня от хмельного? Завтра приходи. Жив буду – поговорим.

– Тохум и Зорголка тоже пьянствовали, – заметил Никодим. – Не уподобляйся малодушным.

Алексий пристально взглянул на него. На мгновенье иеромонах даже испугался: не бросятся ли на него сейчас с кулаками, как на Мисюру?

– Тохум и Зорголка – малодушные… – проговорил Алексий. – Считаешь в этом всё дело?

– Ну дело не только в них. Писон – главный зачинщик, как ты знаешь.

Алексий налил из бутыли в деревянную кружку с отломленной ручкой. Выпил, шумно занюхал сухарём.

– Я знаю лишь то, что ты, Никодим, опять допытываться пришёл, – сказал он. – Только этим и занимаешься – допытываешься того, чего знать не должен.

– Тебе ли судить, что я должен? А пришёл я и вправду по беспокойству. Приказчик ещё попросил. Говорю же: тревожатся за тебя.

– И ты самый первый! – усмехнулся Алексий. – Давай так: выпьешь со мной – поговорим. А нет – убирайся.

– Ишь ты, встали кошки вдыбёшки!.. К греху-то меня не склоняй.

– Из-за греха и слабости только я пить буду. – Алексий наполнил кружку себе и Никодиму. – А ты по причине недуга своего выпей. Желудок ведь мучает? Вспомни, апостол Павел советовал Тимофею пить вино ради желудка.

– То вино с водою, а то дрянь твоя перцовая.

– А ты испробуй.

Никодим вздохнул. Мелькнула мысль: «Почему бы не выпить, раз таков путь к откровенности Раскосого? Утром поди не забудет о чём выведал…» Подавив искушение, он сказал:

– Досадно, если Писон ответа избегнет. В смерти несчастной девы он не меньше Зорголки виновен. А то и сильнее. Хочешь с такой несправедливостью мириться? Жить с этим?

Алексий опустошил свою кружку.

– Может, я с ним собственноручно расправиться хочу? – проговорил он, утираясь.

– Душу извредишь и в железа попадешь.

– Снова душу… Нет у меня никакой души и не было никогда. Лишь дупло какое-то непонятное, где Бог и Харги договариваются между собой.

Никодим ощутил пробежавший по спине холодок. Он вспомнил, что снаружи его дожидается Феликс, и немного успокоился.

– Что говоришь такое? Какой ещё Харги?

– Дьявол, по-вашему. – Алексий потянулся к предназначенной Никодиму кружке, опустошил и её. – Что ты хочешь от меня? Зачем пришёл?

Придвинув табурет поближе, Никодим положил руки на стол.

– Ты меня от крещения предостерегал. Каюсь, не выслушал тогда. Писон заранее грозился, что расправится с ней? Так?

Алексий провёл подбородком от плеча к плечу.

– Дело не в Писоне было, а во мне. Сущность моя такова – губить ближайших. Вот я и держусь подальше. Мне бы по-хорошему с Туяной расстаться навсегда, а я… венчание ей обещал. Понадеялся, что обойдётся как-то… Не обошлось.

– Винить себя – обычное дело. Молись и не поддавайся этому. Подумай лучше, как Писона на чистую воду вывести. Он ведь своей вины под пытками не признаёт. В одурь шаманскую впадает – и боли не чувствует.

Какое-то время Алексий сидел, опустив голову. Никодим не мог понять: раздумье это или бражные пары окончательно помутили разум?

– Шаманская одурь… – наконец проговорил Алексий. – Он камлал перед пытками?

– Кто б ему позволил.

– Стало быть, чем-то плотским пользуется, куда «тело боли» переселить.

– Как это понимать?

– Ну как… от боли так шаманы прячутся. У одних дерево есть. Шаманское дерево – его трудно найти, но, если нашёл – сруби, и делу конец. Другие, посильнее которые, – ещё хуже – в зверя живого ныряют. Но обыкновенно «тело боли» переселяют в идола, куклу, возможно, в человечка рисованного.

– Вот оно как… Куда прячется Писон, кому-нибудь ведомо?

– О таком не рассказывают. Туяна, быть может, и знала. В шаманских делах помогала ему.

Снаружи пошёл дождь, капли тихо забарабанили по кровле. Алексий снова налил себе перцовой.

– Оставил бы ты это место, Никодим.

– Дом твой?

– Тунку. Долину. Острог.

– Снова предупреждаешь? Или пугаешь?

Пресвитер не ответил – пожал плечами, затем выпил, с хрустом сожрал сухарь.

– Из острога мне уезжать рано – в церкви новой ещё послужу, – сказал Никодим и встал с табурета. – А тебя оставлю. Спивайся, если хочешь. Губи душу.

Когда он вышел, уже стемнело. Диакон прятался от дождя под ветвями растущей у порога берёзы.

– Вот что, Феликс, – сказал ему Никодим. – Проводишь меня – спустись до улуса. Наведайся в дом шамана, в конуру его языческую. Знаешь, что отыскать нужно? Куклу, истукана, изображение человеческое – рисованное или ещё какое. Найди и притащи мне. Если не отыщется – дело плохо.

5

Идол нашёлся. Феликс обнаружил его в земляном тайнике под шкурами и лиственничными плашками после того, как перевернул всё в шаманском жилище. Идол был деревянный, размером с палено. С брезгливостью и любопытством Никодим разглядывал грубо вырезанный лик: две горизонтальные щели – глаза, одна – рот, меж ними протянут длинный и чуть расширяющийся книзу нос, похожий на поникший срамной уд. Сверху на идола была нахлобучена шапка из белого конского волоса. Туловище