страхов среди аборигенов – больше из них к церкви и богу потянутся. Он ведь и сам иночество принял, перепугавшись сатанинского. Решив обдумать всё это позднее, он спросил Писона:

– Теперь о важном. Про мунгальцев потерявшихся что мне скажешь? Где их стойбище искать?

– Когда-то севернее улуса располагались. Затем на запад отправились.

– То и без тебя известно. Куда на запад?

Писон устало помотал головой.

– Не знаю точного места.

– Опять тебе пытками грозить? Про мунгальцев – последнее и главнейшее, что знать хочу. А не получу ответа – преисподнюю тебе прямо здесь устрою.

– Откуда мне знать? Я редко выхожу. А духи про мунгальцев запрещают спрашивать и говорить.

– Почему?

– Дурное это. К беде приведёт.

Никодим пристально оглядел Писона. Похоже, шаман не врал, но и не рассказывал всего целиком.

– У вас чего ни коснись – всё к беде… Слушай меня, Писон. Если ты или твои духи не помогут мунгальцев отыскать – всем хуже будет, а в первую очередь тебе. Про скот, тобой убиенный, тоже всем поведаю. Спрашивай хоть у духов, ежели надо, а ответ мне дай!

Внезапно в голове у Никодима пронеслось: чем он сейчас отличается от православных казаков, бегающих к шаману за волхованием? У духов же ответа испрашивает! В бесовство окунается!

Пока он раздумывал, как быть дальше, Писон заговорил:

– Духи больше года назад запретили нашим людям кочевать по одному из путей от Урда-Гол к границе. Поэтому там давно не ходят – место тайное и плохое. Может, люди Эрэхэя там?

– Что за путь? Который ещё?

– Через Хойто-Гол – северную долину по-вашему.

Никодим припомнил карту, составленную после поездки к Мондинскому маяку. Тогда он наметил, что от Туранского караула к границе ведут два пути: один юго-западом, бродами через Хала-Угунь и Иркут, другой – тот, которым они с Черепановым отправились – лесом, вдоль правого берега Хала-Угунь. Последняя дорога хоть и была диковата, зато прямее первой. Теперь выясняется, есть ещё третий путь – севернее, мимо целебных источников и ванн.

– Зачем ходить так далеко? – спросил Никодим. – Крюк ведь делается.

– Путь дальний, зато брод только один, – пояснил Писон. – Когда реки поднимаются, это важно.

Тут иеромонах отвлёкся на раздающиеся снаружи крики. Кажется, вопил дозорный на башне. Ещё какие-то бабы голосили… Вдруг громко и неспокойно зазвучал колокол. Били набат.

– Что-то стряслось. – Никодим обеспокоенно поднялся. – С тобой, Писон, мы позже поговорим. И никому – слышишь, никому! – ни гу-гу, что я про мунгальцев выпытывал. Онгон твой пока у меня побудет, для верности.

Он снова сунул завёрнутого в мешок идола под мышку и вышел из казёнки. И тут же заметил поднимающийся из-за южной стены дым.

– Что горит? – спросил у стоящего неподалёку караульного.

– Церква твоя, кажись, – просто ответил тот.

Никодим кинулся к проездной башне. Снаружи увидел бегущих от реки людей с вёдрами, а затем и пылающий храм. Пока горела обращённая к реке стена, но пламя быстро распространялось ввысь и вширь. Сразу было понятно: здание уже не спасти. Люди старались, чтоб огонь не перекинулся на кустарник и на лежащие ближе к острожной стене древесные материалы – их заготовили для возведения избушек. Трое раздетых до пояса казаков хватали лопатами землю и швыряли в огонь. Их потные тела блестели, обтекали, словно от жара вытопилось сало. В сторонке, неистово крестясь, на коленях стоял Лаврентий.

Пламя трепыхалось всё сильнее и выше. Вскоре оно охватило кровлю, обрушило её внутрь. Огнём кашлянули проёмы – дверной и оконные. Взметнулось облако гари. Люди уже не подходили близко – дожидались, когда огонь приутихнет. Гасили лишь разносимые ветром искры.

– Тут говорят, вроде кто-то из артельных внутри дрых. – Это произнёс Черепанов, стоящий, как оказалось, позади Никодима. – После проверим, сгорел или нет. Если что-то от него останется.

Никодим взглянул на приказчика через плечо.

– Отчего загорелось, знаешь?

– Артельные рядом под навесом ночевали, костёр жгли. Им велели затушить, но, видимо, плохо затушили, на дождь рассчитывали. Утром угли ветерком раздуло, ну и… Стружка с опилками вспыхнули. Вот так вот… Обидно, ведь и пьяными не были.

Никодим, не зная что сказать, глядел на охваченное огнём здание. Церковь горела! Даже помыслить о происходящем было страшно. Да, освятить её не успели, и службы не проводили, но внутри уже был иконостас, алтарь, утварь… Артельщик ещё какой-то, оказывается, спал. Дурнее не придумаешь.

– Что за проклятие! – проговорил Никодим сквозь зубы и тут же вспомнил услышанное от Писона: «…говорить о нём – значит рождать новые беды». Захотелось швырнуть зажатого под мышкой идола в огонь. Так бы и сделал, если б обычная изба горела, а не церковь. Плевать, что после этого с Писоном станет.

– Во сне поди угорел артельщик, не мучился, – продолжал Черепанов. – Ответь, Никодим, будет ли сожжённое тело после Судного дня воскрешено?

Отчего-то у иеромонаха сложилось впечатление, что приказчик насмехается над ним.

«Что за проклятие! – уже про себя повторил он. – Всё, что месяцами создавал, рушится. Дальше-то как? В Вознесенский монастырь с опущенной головой возвращаться или строительство по-новой затевать?»

Не сказав Черепанову ничего, он пошёл от догорающего храма к слободе. Обходил людей, избегал взглядов, бездумно удерживая под мышкой шаманский онгон. Вдруг увидел артельщиков. Трое – чумазые и усталые – сидели на земле, один – лежал. Иеромонах подошёл к ним, спросил:

– Правда ли, что живая душа внутри была?

Мужики закивали патлатыми башками.

– Из ваших кто-то?

Никодиму ответили:

– Богомаз Пётр.

5

Чёрные останки пожарища, хмурые лица служилых и слободских, боли в животе, даже пасмурное небо, третий день роняющее влагу, – всё напоминало Никодиму о незавидном положении, в котором он оказался.

Ни о какой духовной власти в Тунке теперь и думать было нельзя. Его едва ли не пособником сатаны считают. Часовню запечатал, а вместо обещанной церкви – головёшки. Иконы не сберёг. Единственная крещённая им девка немедля погибла. Бывший пастырь – отец Алексий – лишён права священнодействовать и в скорби спивается. Неровен час, что и его бог приберёт.

Горе-артельщиков отправили на разбирательство в Иркутск вместе с закованным в железо Зорголкой. «Как только они прибудут, – размышлял Никодим, – недруги мигом известят Синод о всём случившемся, там в три короба прото-инквизитору наврут – на вражеские рты пуговицы не нашьёшь. Если наверху укрепятся во мнении, что ты хватку потерял – а это по всем вероятиям и случится – падать тебе будет больно, брат Никодим! Сейчас, пока ещё миссия окончательно не загублена, нужно искать мунгальское серебро. Самому и спешно».

В таких раздумьях иеромонах прохаживался по слободе. Люди