– В такое ты бы не поверил, пока глаза не посмотрели. А в то, что далее расскажу… не знаю, поверишь ли, даже после увиденного.

– Расскажи, попробуй.

Алексий повернулся к ущелью спиной.

– Для начала к лошадкам спустимся. Нельзя здесь оставаться. И приходить-то было нельзя. А ещё лучше давай к аршанам вернёмся, там всё и расскажу.

* * *

Языки огня лизали чёрные бока котла. Котёл досадливо гудел. От жилищ братских тянуло варёным мясом; сейчас этот запах казался Никодиму особенно тяжёлым и мерзким. Темнело и остывало небо. Прохлада сначала отогнала мошку, а затем и комарьё.

– Для чего ты их искал? – спросил Алексий.

Иеромонах сидел, глядя на огонь. Всё после ужасной находки казалось бессмысленным.

– Миссию такую имел – пропажу мунгальцев расследовать.

– Кому они понадобились?

– Новому вице-губернатору избавиться от них нужно. А в епархии хотят серебро мунгальское заполучить. Серебро это бывшему вице-губернатору Жолобову обещано было. Но Жолобов, как ты, наверное, слыхал, церковь ограбил – такого наворотил, что справедливо было бы это серебром возместить.

– Ты полагал, что Писон тебя по следу отправил, – сказал Алексий. – Так-то оно так, след был верный. Но гибельный. Писон, видно, решил избавиться от тебя.

– Почему гибельный? Отчего они все там… скажи?

Котёл затрясся. Алексий снял его с огня, достал мешочек с чаем и отсыпал немного в воду.

– Всё оттого, что в долине появилось нечто дьявольское, – сказал он, глядя в котёл. – Такой демон, который не должен по земле бродить.

– Абас? Шаман говорил про него.

– Шаман говорил, да, видно, всего не рассказал, иначе бы ты сюда не попёрся. Демон этот разжигает в душе человека ненависть. Даже тлеющий огонёк вмиг обращается неистребимым пламенем. Люди, увидевшие абаса, немедля бросаются друг на друга, бьются так, что никто не выживает. Те же, кому по божьему попущению уцелеть удаётся, те впоследствии ещё и душу губят – руки на себя накладывают.

Алексий помешал чай деревянной ложкой, постучал ею о край котла.

– Любое зло привлекает абаса, так же как и разговоры о нём. Потому тебе лишнего слова сказать боялись. Сейчас уже деваться некуда – слишком далеко ты в своём дознании забрался. Ещё немного – и себя бы с диаконом сгубил, и многих других.

Никодим сидел тихо, слушая Алексия, глядя на его янтарное при свете костра лицо.

– Поначалу стойбище Эрэхэя недалеко от острога было, к горам поближе, – продолжал пресвитер. – Затем с местными из-за пастбищ склоки начались. Мунгальцы откочевали за Хойто-Гол. Около года там стояли, пока однажды к ним абас не заявился. Ну и… ты представляешь, что началось. Сам последствия видел. Сначала мунгальцы, по-видимому, с отрядом Сукина схлестнулись, затем друг друга истреблять стали. Женщины, дети, старики – все друг дружку изничтожали, потому как у каждого частичка зла имеется. А демон её распаляет. И радуется, и кормится про этом.

Алексий разлил чай по кружкам, одну протянул Никодиму. Отпивая, иеромонах вспоминал увиденное в ущелье. Вспомнил Данилку Кобелева и его рассказ про дерущихся мужиков. Вспомнил судьбу своих казаков. Удивительно, но на сердце не лежали сомнения. Всё, что по частям представлялось безумием, теперь складывалось в ясную и убедительную историю. И даже некое приятное волненье родилось в душе, словно на глазах у него исполнялось древнее пророчество.

– Расскажи про этого демона, – попросил он Алексия.

– По поверьям якутов абасы разные бывают. Некоторые – будто призраки, другие – одноногие, размером с лиственницу. Этот какой-то особенный, и облик его – почти как у нас. Он из таких глубин нижнего мира, откуда никто на поверхность не выбирается.

– Этот, однако ж, выбрался?

– У абаса есть провожатый в человеческом теле – дэриэтинньик, как называют его якуты, оживший мертвец. Им может стать шаман, ради злых дел погружающийся в нижний мир. Или самоубийца, или одержимый местью, – мёртвый грешник, в общем. Без дэриэтинньика абас долго по земле ходить не может – два-три дня его срок. Я не знаю, кого использует этот абас. Но дэриэтинньик у него есть, их постоянно вместе видят.

Никодим вдруг осознал, насколько далеко от ближайшего храма находится. А те немногие часовни, которые имеются в долине – так в них язычники едва ли не камлать приходят. Сколько в таких часовенках благодати? – всего ничего, с булавочный укол. Зато кругом широкими просторами – демоны, шаманы, живые мертвецы. Это не его мир, не его земля. Что он делает здесь, за пределами христианской ойкумены?

– Я знаю, кто сопровождает этого выходца из преисподней, – сказал он пресвитеру.

– Знаешь?

– Это Мужан, сын тайши Эрэхэя. Когда заключалась сделка с вице-губернатором, его забрали аманатом и в якутские земли с комиссаром Бурцевым отправили – железо плавить. Мужан из экспедиции убёг да сгинул в тайге. Там, надо полагать, он умер или… умер наполовину, не знаю. Вот тогда он из преисподней этого абаса вытянул и сюда привёл. Или абас выкарабкался с его помощью – поди сейчас разбери их демонский уклад. В общем, Мужан и есть твой… Еретик?.. Как его, сатану?

– Дэриэтинньик.

– Вот, вот… Разъясни мне такое, брат Алексий. Если каждый, кто увидел абаса, сбесясь, на соседа кидается, почему ты погибнуть не боишься? Уверил, дескать, с тобой беды не станется.

Некоторое время пресвитер разглядывал кружку в своих руках.

– Наверное, потому, что нечего во мне распалять. Всё в душе смежное, непонятное мне самому. Я не шаман и не пресвитер, не русский и не тынгуз. Не за что ухватиться ни Богу, ни дьяволу. Мне кажется, абас чувствует это. И избегает меня.

Пресвитер замолчал, и Никодим не спешил его о чём-либо спрашивать. Он и так узнал чересчур много за последние дни. Сердце будто отраву впитало. Медленно отхлёбывая чай, иеромонах глядел поверх костра в темноту и думал о мёртвых, о стремящихся изничтожить друг друга живых, об искре ненависти в каждом человеке. В который раз он задался вопросом: почему в мире одно норовит пожрать другое? Где в этом Бог? Почему улучшение проистекает из противостояния добра и зла? Зверь совершенствуется, спасаясь и догоняя. Люди враждуют друг с другом и в этой вражде растут. Внутри у человека происходит схватка добра и зла – схватка либо духоподъёмная, либо ввергающая в бездну. Очевидно, если бы Бог хотел, то создал бы мир совершенным, а людей – добрыми, праведными, равными друг другу. Но он допустил борьбу и неравенство. Следовательно, и частичка зла в каждом – часть божественного замысла? Мысли были крамольными, еретическими, но Никодим не мог отженить их от себя. Более того,