— Не ожидали увидеть меня снова здесь, не так ли, Клуге? Переоценили мы с вами имперское правосудие и немного поспешили попрощаться.

— Прошу вас, не говорите так громко, господин Димитров. Вы же знаете, это запрещено.

— Но я оправдан, Клуге, — засмеялся Димитров. — Уж об этом-то вы слышали. Вот, смотрите, мне даже разрешили получать русские газеты… Скажите, был подобный случай в вашей практике, чтобы оправданного судом снова возвращали в тюрьму?

Надзиратель опустил голову.

— Вы ведь знаете, я здесь недавно.

В его голосе прозвучал мягкий, едва уловимый укор, и Димитров пожалел о своих словах. Старик сказал чистую правду. Он стал надзирателем менее года назад, не по своей воле.

Неприметный человек, с едва различимыми усиками и ясными глазами, взгляд которых придавал лицу выражение детской чистоты и инфантильности. На самом же деле Клуге был уже пожилым человеком, пережил трудные годы, недавно потерял жену и, имея на руках парализованную дочь, едва сводил концы с концами.

— Простите! — сказал Димитров, легко коснувшись его плеча. — Не хотел вас обидеть… Как Рената? Осталась ли довольна вашим подарком?

Лицо надзирателя осветилось радостью, и он охотно принялся рассказывать о рождественском вечере…

Когда он собрался было уйти, Димитров задержал его.

— Могу ли я попросить вас об одной услуге, господин Клуге? Я написал эти письма… Одно к… — он не успел закончить, острый приступ кашля не дал ему говорить.

Лицо налилось кровью, глаза выкатились, грудь судорожно вздымалась, он жадно глотал воздух. Приступы следовали один за другим, становились все тяжелее и тяжелее. Стиснув побелевшими пальцами край стола и низко склонив голову, Димитров боролся с душившим его кашлем.

Клуге несколько секунд сочувственно смотрел на него, потом, подхватив под мышки, осторожно подвел к постели.

— Пойдемте, господин Димитров, прилягте… Сейчас принесу вам водички.

6.

…Выйдя из камеры, Клуге направился в комнату дежурного офицера. Он согласился выполнить просьбу Димитрова, хотя и не без некоторой внутренней борьбы…

Три дня назад Клуге попрощался с Димитровым, охваченный противоречивыми чувствами. Он знал, что служба его пойдет спокойнее, как только он расстанется с опасным коммунистом. Но, с другой стороны, ему было немного не по себе, когда он пожелал Димитрову всего хорошего. В тот миг ему подумалось, что, может быть, уже никогда не придется увидеть этого немолодого, но кипящего силой и энергией человека, не побоявшегося на своем странном немецком языке бросить в лицо первых людей государства довольно горькие истины. Клуге не во всем одобрял его поведение, смущало его до известной степени и то, что такой солидный и интеллигентный человек в пятьдесят лет оказался в тюрьме под одной крышей с ворами и шантажистами. И все же ему трудно было расстаться с этим человеком.

В состоянии душевного разлада встретил он вчерашнее утро и новость о повторном задержании Димитрова и его друзей. Он слышал по радио, что их оправдали, и никак не ожидал застать их снова здесь. После сообщения он сказал дочери, что узник-иностранец, которого он охранял около месяца, наверняка, уже выпущен из тюрьмы, и будь тот верующим, ему прежде всего следовало бы прямехонько отправиться в церковь и воздать должное богу, поскольку освободили-то его как раз накануне рождества. Рената посмотрела на отца своими большими глазами. «Ах, если бы молитвами можно было помочь!» — словно говорили эти глаза, и он сокрушенно опустил голову…

Две недели назад крупнейший берлинский профессор высказал свое авторитетное мнение — паралич неизлечим, девушка на всю жизнь останется прикованной к коляске. В глубине души Клуге уже знал об этом жестоком приговоре судьбы и смирился с ним. Пока была жива жена и дела в его маленькой столярной мастерской шли сносно, он был более или менее спокоен за будущее. Но со смертью Барбары и особенно в годы кризиса, который подобно прессу подмял под себя и уничтожил его мастерскую, Клуге совсем растерялся. Что станет с девочкой, если погибнет и он? На что она станет существовать, но кого он ее оставит, прежде чем покинет этот грешный и глубоко несправедливый мир?.. Старик долго размышлял перед тем как решиться поступить на службу в тюрьму. Ему нужен был трудовой стаж для пенсии, и он надеялся, что, находясь на государственной службе, сможет выхлопотать хоть какое-нибудь пособие для дочери. С прибытием берлинского профессора вновь затеплилась надежда. Старик бросился к знакомым, и, приложив массу усилий, свез к нему Ренату. Слова известного медицинского светила погасили последние искорки его надежды.

Несколько дней он ходил совсем разбитый. Однажды вечером, когда он вошел в камеру Димитрова, чтобы забрать миску, болгарин неожиданно остановил его и поинтересовался, что с ним, отчего последнее время он такой задумчивый. Клуге изумился — он никак не ожидал, что кто-то может обратить внимание на его настроение. Они разговорились — о службе, о дежурствах, о жалованье. Старик отвечал неохотно, но не спешил уйти. И тогда Димитров сказал:

— Извините за любопытство, Клуге, мне хочется вас кое о чем спросить. Вы мне кажетесь порядочным человеком, и я что-то не понимаю, почему вы взялись за столь неблагодарную и даже, простите, не совсем чистую работу.

Клуге вздрогнул, ему захотелось немедленно выйти, но то ли его остановил чистосердечный тон, каким был задан вопрос, то ли оттого, что на душе было тяжело и некому было поведать свои думы, он как-то разом обмяк и принялся рассказывать о себе — о войне, о женитьбе, о маленькой мастерской, разоренной в годы кризиса. Под конец не сдержался и, чуть не рыдая, заговорил о самом большом своем горе — о Ренате.

Димитров слушал внимательно, с пониманием. Когда старик кончил, он с чувством неловкости сказал:

— Извините меня, я не знал о вашем несчастье… Уверен, что не любовь к форме привела вас сюда, — понимаю, вы хватили лиха в годы войны. Но все дело в том, Клуге, что для честных и сознательных людей этого недостаточно. Не следует ни на миг забывать о том, что пусть не по своей воле, но тем не менее человек при этом остается защитником строя, несущего народу столько бед.

Надзиратель с тревогой оглянулся и, пятясь к двери, произнес излишне громким голосом:

— Прошу не вести со мной политических разговоров, господин Димитров… Вам постоянно меняют надзирателей, а вы все за свое.

И тогда послышался тихий, сердечный смех:

— Хотите, признаюсь вам кое в чем, Клуге? Ваше начальство не отличается особой дальновидностью. Существует опасность, что, пока я здесь, я сумею проагитировать весь низший персонал тюрьмы.

Пораженный и еще